Читать книгу - "Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров"

нагота на постели, распахнутая готовность, прерывистое, как сердце, дыхание, пристанывание, пунцовые губы, прозрачные от беспамятства и нахлынувшего счастья глаза... Крайне соблазнительная картинка. И вместе с тем: а вдруг это подтолкнет его собственный текст? Вдруг пересохший колодец неожиданно оживет? Вдруг это тот странный кораблик, вынырнувший когда-то из-за моста? Вдруг это предначертание, рок: судьба, которая, как известно, индейка, распахивает ему дверь в новую жизнь? Как у Петрарки, когда в пятницу, на пасхальной мессе, в Санта-Кьяра (церковь не сохранилась) тот вдруг увидел среди прихожан Лауру де Нов? Или как это было с Ивлином Во, когда тот, стремясь доказать родителям невесты свою финансовую состоятельность, написал «Упадок и разрушение»?

И все-таки Маревин размыкает ее объятия. Это непросто, Дарина упорно сопротивляется. И вообще она уже переросла тот подростковый предел, когда девочка, неуклюжий утенок, состоит исключительно из острых коленок и угловатых локтей.

Это уже настоящая женская плоть.

В том-то и трудность.

Он выдавливает из себя:

- Нне-на-до!..

Единым словом, сомкнутым из трех слитнонапряженных слогов.

У Дарины в глазах - искренняя обида.

Судя по всему, не привыкла, что ей отказывают.

Небось, парни так и крутятся возле нее.

- Ну почему, почему?

Голос бабочкой бьется ему в лицо.

Не отгонишь.

И все же надо провести разделительную черту.

- Потому что ты не Лолита, а я тебе, знаешь, не Гумберт Гумберт.

- Это еще кто такой?

- Н-да... «Лолиту» ты не читала тоже.

- Ну и что же, что не читала. Подумаешь, подловил... Завтра прочту...

- Кстати, довольно скучная книга. Набоков классик, конечно, но вообще-то он именно скучноват. И прежде всего из-за своего «лабораторного языка». Выдумал искусственную стилистику и потом всю жизнь как раб следовал ей. Или нет, пожалуй, все же - прочти. Набокова можно не любить, но его следует знать.

Он опять пытается заслониться от Дарины литературой. Поднимается и, чуть не оступившись на мелких ступеньках, хватается за перила.

- Все! Давай на этом закончим! Тебе пора.

- Никуда я от тебя не уйду!

Маревин пожимает плечами.

И с показным равнодушием:

- Что ж... Сиди сколько хочешь.

Он отпирает дверь и мгновенно оказывается внутри. Облегченно вздыхает: хорошо, что она не попыталась войти вслед за ним. В окно он видит, как Дарина медленно берет через сад - мимо клумбы с громадными, чуть покачивающимися георгинами, мимо шиповника, темным колючим облаком окутывающего тропу. Дважды она оглядывается, поднимает руку, слабо машет ему, рассчитывая, вероятно, на такой же ответ. Света Маревин не зажигает, так что вряд ли она видит его в окне. Все же он невольно отступает на шаг. Дождь по-прежнему почти неслышно накрапывает, вдруг расплывчатыми туманными ореолами зажигаются на улице фонари, и Маревин вновь думает, что эта картинка хорошо выглядела бы в кино, да пожалуй, что и в романе тоже будет неплохо: шорох капель в листве, вереница помаргивающих фонарей, легкая дождевая завеса и едва различимая в ней, одинокая человеческая фигура...

Он быстро, согнувшись к блокноту, набрасывает почти наугад несколько фраз.

Он почти счастлив.

Жизнь ценна только тем, что из нее можно сделать роман.

Автор вовсе не живет, чтобы писать.

Настоящий автор пишет, для того чтобы жить.

Пока ничего страшного вроде бы не происходит. Нет никакой катастрофы, никакого грохочущего обвала. Городская реальность сдвигается не более, чем на миллиметр, но этот миллиметр, будто смертельная трещинка, удлиняется, незаметно ветвится, пронизывает жизнь все глубже и глубже, раскалывая ее на фрагменты, впуская сквозь них нечто пугающее, потустороннее.

Вдруг сразу в нескольких районах Красовска образуются на газонах пятна белесой травы, причем, если тронуть ее, разумеется, не руками, а граблями или палкой, то она сминается в липкую слизь, на солнце почему-то не высыхающую, напротив - как бы подкипающую мелкими пузырьками. Многие убеждены, что под слизью постепенно образуются крохотные Проталины, которые через какое-то время проступят и начнут расширяться. Ходят также упорные слухи, что кое-где, в скверах, можно заметить, как диковато подрагивают кусты - в полном безветрии, точно живые, движут гибкими веточками, ощупывают воздух вокруг себя. К ним лучше не подходить: веточки опутывают, цепляются, листики их прилипают, как пластырь, высасывая из живой ткани все соки. Через пару дней такие кусты оказываются окружены каймой сухих мух и ос. Своими глазами Маревин этого не наблюдал, зато однажды утром, мельком глянув в окно, вздрогнул, увидев, что на клумбе внизу дружно осыпались георгины - только что пылали роскошными огненными шарами и вдруг - бац, торчит частокол голых хлыстов, земля под ними, сплошь покрытая лепестками, превратилась в разноцветный ковер.

Даже воздух теперь становится каким-то влажноватым и прелым - льется в горло, словно кисель, утяжеляя легкие болезненной густотой.

Ну и, разумеется, еще то, что покинули город птицы. Фаина, домохозяйка его, сказала, что сбивались они целыми стаями, жутковатыми колеблющимися простынями, и, как по команде, в полном безмолвии утягивались куда-то за горизонт.

А ныне вдруг начали исчезать кошки. Маревину сообщает об этом та же растерянная Фаина, пропал ее Балобай:

- Зову его, зову покормить, Балобайчик, ты где, чик-чик-чик... Вчера сразу бежал, хвост трубой, а тут - нет его, нет и нет... Пошла по соседям поспрашивать - то же самое: у Надежды Пампушка пропала, у Катерины - Марселий, белый пушистый такой... А нам что, тоже уезжать или как?..

Ответа она не ждет. Понимает, что у Маревина его нет. Вдруг со шмяканьем бросает влажную тряпку на пол, упирает пухлые руки в бока:

- Никуда не уеду, и все!

А вот собаки в городе пока остаются. Однако, как догадывается Маревин, остаются лишь те, что на привязи или комнатные, которых из дома выводят на поводке. Но и им тоже ой как не сладко: по ночам ни с того ни с сего прорезает тьму вой дикой тоски, болезненно высверливающий воздух. И тут же за ним - второй, третий, четвертый... Нескончаемый адский концерт. Спать невозможно. Не только Маревин - все горожане, наверное, ворочаются в постелях. И