Читать книгу - "Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров"

Тихое и настойчивое сумасшествие. С девушками иногда такое случается, особенно в периоды возрастных гормональных бурь. Сознание взбудоражено. Сами не соображают, что говорят. Борис Арефьев, который двадцать лет преподает на филфаке, рассказывал, что практически каждый год, после первого же семестра, где он читал вводный курс, его подкарауливала в коридора какая-нибудь юница и сбивчивым голосом, рдея щеками, признавалась ему в любви. Он даже выработал по такому случаю специальный метод: отвечал, что для него это чудесный и драгоценный дар, он благодарен безмерно, он высоко ценит его, но, знаете что, давайте не будет спешить, у вас впереди сессия, испытание, подготовьтесь как следует, сдайте ее, а потом мы с вами обо всем серьезно поговорим... Ну а пока сессия, пока экзаменационная суматоха, пока горы учебников, пока ошалелая студенческая толкотня, пока то да се, она себе уже кого-то находит... И - пронесло. Известный синдром Учителя. Об этом, кажется, еще Фрейд писал.

Гораздо хуже дело обстоит в литературной среде, здесь может, как обвал, обрушиться на тебя настоящая, почти истерическая одержимость: считает, например, что если она переспит с писателем, то обретет тем самым часть его дарований. Провал в архаическое сознание: что-то знахарское, языческое, древний колдовской ритуал. Маревин с этим уже дважды сталкивался. Особенно врезалась в память некая Инночка, светловолосая, симпатичная, какая-то даже прозрачная, тревожно хрупкая будто ранне-весенний цветок, призывные губы, огромные сияющие глаза, и абсолютно уверенная в своей художественной гениальности, хотя на самом деле калякала так, что хотелось ей пинков надавать; заваливала его километрами своей прозы, нечто чудовищное по выспренности, приторный безнадежный парфюм, никакая редактура здесь помочь не могла; выставилась на каком-то маркетплейсе для авторов, и вдруг - полный облом, обида, которую не превозмочь: она всю душу, все свое сердце вложила в этот роман, а читать его почему-то никто не хочет, четыре жалких просмотра за месяц, и все. Маревин тогда не рискнул спросить: а у тебя, моя радость, было что вкладывать? Ты уверена? Душа-то у тебя есть? Хорошо еще, не спросил, и без того мороки с ней было более чем достаточно, звонила ему по три раза в день, отчаяние, бессмысленный речитатив, прерываемый всхлипами: как же так?., неужели они все не видят?., жить, жить не хочу... Ирша, которая тогда уже появились, от нее прямо-таки сатанела: да пошли ты ее сам знаешь куда - в долгое эротическое путешествие.

Вот тебе и весенний цветочек.

Прививка была на всю жизнь.

Сейчас Маревин пытается отгородиться от Дарины литературой. Поспешно ей объясняет, какое это мучительное состояние - быть писателем. Ежедневно, несмотря ни на что, усаживаться за письменный стол. Никаких оправданий: ни снег, ни град, ни потопы, ни египетская жара, ни безденежье, ни болезнь, ни семейные неурядицы, да хоть треснет весь мир пополам, все равно - одна, две, три, четыре страницы должны быть набраны или написаны от руки. Тащишь груз на вершину горы: шаг за шагом, задыхаясь, надрывая сердце, пошатываясь, изо дня в день, с утра до вечера, из месяца в месяц, из года в год... Услышал интересную фразу - немедленно зафиксировал. Всплыл ни с того ни с сего, за обедом, крохотный эпизод - бросаешь вилку, ложку, так что брызги летят, выскакиваешь из-за стола, несешься в комнату тоже, хоть вчерне, набросать... Знаешь, как приветствовали друг друга «Серапионовы братья»? Конечно, не слышала о таких. Ну ладно. Самый из них известный - Михаил Зощенко... Так вот при встречах они говорили: «Здравствуй, брат, писать очень трудно»... Постоянное внутреннее напряжение... Творчество - это как бы управляемая шизофрения, которая так и норовит выйти из-под контроля. На тебе писательский анекдот: дочь за ужином, вытаращив глаза, спрашивает, а что это с папой? Он на мебель натыкается, застывает как манекен. Мать, она же жена: т-с-с-с... тихо... он пишет... Отсюда - странности поведения авторов: они живут в воображаемых, перпендикулярно ориентированных мирах, отсюда их обостренная, будто без кожи, эмоциональная восприимчивость, «художника всякий может обидеть». Трудно выдержать это длящееся десятилетиями горение, эту непрерывную иномирность, чуждость и отстраненность от привычной обыденности. Посмотри обязательно книгу о самоубийствах писателей. Потому и семьи у реально пишущих авторов, как правило, распадаются. А что в результате, в итоге - что? Фолкнер однажды очень точно сказал: любой роман - это сокрушительное поражение. Победить не дано человеку, и даже вступить в сражение ему не дано. Дано лишь выйти на поля боя...

Маревин, разумеется, преувеличивает. Он всего-то хочет дать ей понять, что - куда она, дурочка, лезет. В реальности все далеко не так: радость от того, что из танца пальцев по клавиатуре вдруг рождаются люди, звуки, удивительные цвета, перевешивает несчастья, которые обрушивает на писателя мир. И у Фолкнера - это тоже просто метафора, относящаяся не столько к литературе, сколько к тому, что есть наша жизнь вообще. И все равно это сейчас свистит у нее мимо ушей. Дарина, прильнув, обнимая его, бормочет что-то уже совсем несуразное, о встрече в Клубе, на которой она чуть в обморок не упала, о том, что после каждого его слова ей хотелось кричать: да!., да!., да!., о том, что ей безумно нравится, как он пишет: «Наука расставаний» (есть у Маревина такая давняя повесть) пробила ее до слез. Она перечитывала ее сто раз... Честное слово!.. Если бы она могла так же писать!., так же невыносимо больно... так же прекрасно, чтобы сердце разламывалось на части... Больше ей ничего от жизни не надо... ничего, ничего...

- Ты слышишь меня?

Ого!..

Они, оказывается, уже на «ты».

Дарина таким образом, чисто инстинктивно, наверное, стремится сделать их как можно ближе друг к другу. Маревин, дыша ей сквозь волосы, тоже в ухо, путаясь в грамматике, все-таки замечает, что вот так вот, на «ты», помимо родственников и друзей, обращаются только к богу.

- А я не бог.

- Но ты же - человек, человек!..

Трудность в том, что у него очень сильное зрительное воображение. Маревин много лет специально его развивал, и теперь, среди сумрака, среди лепета обволакивающего галерею дождя в сознании у него загорается яркая кинематографическая картинка: Дарина стягивает через голову невесомое платье, расстегивает паутинный лифчик, сбрасывает босоножки, махнув правой, потом левой ногой, и далее - ослепительная