Читать книгу - "Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров"

Маревин поднимает указательный палец, чтобы ее прервать.

- Говоришь - торкнуло?

- Да...

- А ты это состояние помнишь, когда тебя торкнуло? Восстановить его можешь?

- Наверное...

Однако в голосе - заметная трещинка.

Дарина не убеждена.

- «Торкнуло» - это очень важно, - не опуская палец, медленно говорит Маревин. - Скажу даже: важнее этого для писателя нет ничего. Это Голос Неба, пожалуйста, извини за выспренность, это музыка Сфер, то, что выше, лучше и интересней тебя, то, чем ты, раз уж взялась за перо, обязана стать, демиургом, превращающим в нечто слепое ничто, создающим из пространства небытия свою маленькую мерцающую галактику, искру жизни, который не было бы без тебя. Вот, что важно. Если уж торкнуло, если тебя торкнуло по-настоящему, значит можно писать.

Маревин чувствует, что его слишком несет.

Это уже не объяснения никакие, а косноязычные глоссолалии. Но он также чувствует, что проваливается в далекое прошлое. В те необыкновенные, чудотворные дни, когда, шагнув в пустоту, положив на стол заявление об уходе с работы, он вернулся домой, включил равнодушный компьютер и, ошалелый, вдыхая искрящийся воздух, благодаря буковкам на экране, волшебным образом обретающим плоть, за два месяца, как выразилась Дарина, не разгибаясь, нафурычил странную повесть о человеке, тоже писателе, а еще и самодеятельном философе, который, вероятно, слегка свихнувшись, сумел создать некий магический «абсолютный текст», то есть текст, который обращает грезы в реальность. Кстати - та же копенгагенская интерпретация. Но тогда Маревин о ней понятия не имел. И была в этой повести городская каменная жара, тополиный пух, целыми облаками взметывавшийся с асфальта, пустынные петербургские улочки, безумный дворник, бродящий по ним с топором, призраки, являющиеся герою и настойчиво требующие, чтобы он этим своим абсолютным текстом их немедленно воплотил. Слегка корявая получилась повесть, слегка неуклюжая, местами надуманная, особенно в тех эпизодах, где автор гнал «от себя», но, несомненно, несомненно, живая. Впервые тогда он почувствовал, что значит трепещущий жизнью текст. Позже Маревин, даже видя очевидные недостатки, все-таки не пытался в нем ничего дорабатывать - боялся, что, пусть чисто технически, повесть и станет лучше, но живость ее, эта самая, будет утрачена.

А далее, практически без перерыва, - разве что дня три слонялся по комнате, словно по неведомому ранее краю земли, - точно так же, залпом, не разгибаясь, написал еще одну повесть - снова о Петербурге, где из его метафизической сущности начали проступать все прежние времена: и бушующая эпоха Петра, и застылая эпоха Николая Первого, Незабвенного, и советская сталинская эпоха периода кошмарного «ленинградского дела»... И все это вклинивалось в современность, и разламывало ее, и превращало в фантасмагорический хаос, где метался главный герой... И сразу же, теперь уже без всякого перерыва, сама собой начала возникать у него третья повесть - о древнем, из мифологического прошлого Звере, более тысячи лет дремлющем под Петербургом: медленно течет его белесая кровь, редко бьется его земляное холодное сердце, но каждый такой удар прокатывается по городу бурями или наводнениями, и видит этот Зверь страшные сны, и они овеществляются в истории Петербурга.

Практически целый год он пребывал в каком-то сомнамбулическом состоянии - ни сон, ни явь, одно сплошное литературное наваждение. Падал за окнами неправдоподобно пушистый снег, нарастали бесшумно, неотвратимо фантастические сугробы, отсыревал воздух весной, свежей зеленой опушью одевались в сквере деревья, тени белых ночей фосфоресцировали в квартире, хлестали дожди, барабаня по стеклам крупными, тяжелыми каплями, и вновь смыкались черные петербургские дни, когда целые сутки озарялись лишь желтым электрическим светом. Сложилась в результате целая книга, «петербургский текст», как классифицировал это известный московский филолог: дескать, существует некий вечный «петербургский роман», и каждый автор, прикоснувшийся к магии города, вписывает в него собственную главу. Книгу, к его удивлению, удалось довольно быстро издать, и тираж был хороший, и последовали в дальнейшем несколько внезапных переизданий. Чем-то она аудиторию зацепила. Появился даже десяток-другой весьма положительных отзывов. Но главное - Маревин это до сих пор ощущал - ему этой книгой удалось что-то сказать. И это он также в те необыкновенные дни впервые почувствовал. Причем сам бы не мог объяснить, что именно он сказал, но ведь сказал, сказал, в этом никаких сомнений у него не было. Сказал то, что сказал. А что конкретно сказал, - пусть этим занимаются время и критики.

Он возвращается обратно, в реальность:

- Не понял...

- Я говорю: разве вы верите в бога? - удивленно переспрашивает Дарина.

Маревин, в свою очередь, удивлен: это еще здесь при чем? Ах да, он же упоминал Голос Неба. Но ведь для него - это просто метафора. Хотя, если вдуматься, есть, вероятно, некая опережающая реальность, то, чего еще в мире не существует, но что может осуществиться, если облечь это в соответствующие слова.

Черт бы ее побрал!

Опять копенгагенская интерпретация!

Как это все объяснить девушке, которая закончила обычную среднюю школу?

Нет, не стоит, он и так чересчур увлекся.

К тому же он замечает, что и первоначальной четкой дистанции между ними уже практически нет. Дарина как-то незаметно, по миллиметру, к нему придвинулась. Они теперь сидят, соприкасаясь плечами, он чувствует жар и дрожь, которые она источает. Мельком фиксирует, что это можно где-то использовать, картинка так прямо и просится в какой-нибудь романтический эпизод. Или даже лучше в кино, кульминация отношений героя и героини: сумерки, в которых мир расплывается, как чернила в воде, стеклянная галерея, вкрадчивый шорох дождя по крыше, они будто отгорожены от всего - есть вещи, которые не придумаешь, не сочинишь, девичий голос, прерывающийся от волнения...

Да, расстояние между ними исчезло. Дарина обнимает его, тычется в ухо, прижимает к щеке пылающее лицо, бессвязно и торопливо шепчет, что внутри у нее все горит, клубится, не может спать, лежит полночи, ворочаясь, подергиваясь как в лихорадке, открыв глаза, уставившись непонятно куда; не знает, как превратить эту лихорадку в слова, ничего у нее не выходит, все перепутывается, слипается в ком, но чувствует вместе с тем, что просто обязана эти слова сказать. И ради этого она готова на все... все что угодно... она согласна...