Читать книгу - "Сын часовщика - Марко Бальцано"

погрузила Джильола, рассеялось, как заклятие. Однажды утром я нашел на земле каску и поднял ее. «Придет время, и мы будем сажать цветы в солдатские каски», – говорила Телла своим успокаивающим голосом.

Едва я надел ее, как пуля ударила мне в затылок. Я упал лицом вниз, оглушенный. Когда мне удалось повернуться, двое солдат хохотали во весь голос.

– Как тебя зовут? – спросили они, приближаясь.

Я, видимо, замешкался с ответом, потому что они резко перестали смеяться и уперлись винтовками мне под подбородок. Дважды повторили мое имя, прежде чем уйти. А я остался посреди дороги, глядя на каску, снова лежащую на земле.

Было ошибкой не рассказать отцу. На рассвете, когда те двое выломали дверь, Нанни мог бы быть в другом месте. Они избили его во сне, и он издал звук, похожий на последний вздох. Они забрали последние куски хлеба, осушили остатки вина со стола, надели отцовские шляпы и набрали полную охапку одежды. Осталось только сломать и разбить то немногое, что уцелело в нашем доме. Не знаю, каким образом швейная машинка сохранилась в целости.

– Папа! – кричал я, пока меня тащили. – Дайте мне попрощаться с отцом!

– Заткнись, фашист! – повторяли они, сталкивая меня с лестницы.

Меня погрузили в грузовик, ждавший в конце улицы. Там были другие мужчины – кто избитый, кто с остекленевшим от страха взглядом. Труп старика. Они закрыли брезентовый тент, стояла тошнотворная жара и вонь. Разговаривать строго запрещалось.

– Молча смотрите себе под ноги, – таков был приказ.

Нет, я не думал о смерти, пока грузовик трясся, увозя нас из города. Я думал об отце.

Потом внезапно они затормозили. Мы были в чистом поле. Меня вывели вместе с тремя другими. Рядом зиял овраг, словно рана, из которой струилось зловоние.

– Выбросьте этого старика.

Мы повиновались. Я старался не смотреть. Пока труп катился в пропасть, солдат выстрелил в того, кто стоял рядом со мной, и он последовал за стариком вниз. Я едва сдержал крик.

– Давайте, фашисты, назад в кузов!

В грузовике я узнал парня, которого Борода таскал с собой на черную работу и мелкие поручения. Он кивнул мне, но я отвернулся.

Мы прибыли в лагерь. Ограждения из колючей проволоки выглядели зловеще в вечерней темноте. Солдаты с собаками обыскали нас, забрали униформу, одежду, обувь, немногие вещи, что были на нас, и швырнули нам грязное тряпье. С этого дня на ногах у нас были опанаки – самодельные сандалии из старых покрышек. Мы хотели пить, но никто не осмеливался попросить воды. Голод? Нет, мы его не чувствовали. Желудок сжался, как кулак. Земля парила дневным теплом, а я вспоминал двоих мертвецов на дне оврага. В голове звучал голос старухи из Каройбы: «Ты должен молчать и продолжать смотреть, Малыш».

– Сегодня будете спать на земле, – сказал старший по званию. – Завтра почините эти бараки и начнете строить новые. Разрушили – теперь восстанавливайте.

Но той ночью никто не спал. Я слышал вздохи тоски, молитвы, отчаянной злобы. Больше всего – плач женщин: их было много, и я дрожал при мысли, что среди них могла быть Джильола. Я шептал ее имя каждый раз, когда меня накрывал страх. Слышал ее приглушенный, уверенный голос, перекрываемый лишь голосом отца, которого, возможно, уже забили насмерть. «Рано или поздно ты встретишь того, кто сильнее тебя», – ругал он меня, когда я смеялся над его наставлениями.

– Какое счастье быть старым, жаль, что тебе всего сорок пять, – повторял он, куря сигару.

– Я уже не молод.

– Если тебя не прикончат, придется пожить еще немного. Мне, к счастью, гораздо меньше, – и поднимал к губам практически пустой стакан, чтобы не оставить ни капли.

– Нужно продержаться еще чуть-чуть, – подбадривал я его.

Утром я очутился посреди вавилонского столпотворения. Итальянские и словенские партизаны, немецкие солдаты, берсальеры…[27] Все в лохмотьях и этих ужасных опанаках. Некоторые из тех, кто был со мной в грузовике, исчезли, у других лица были изуродованы до неузнаваемости. Особенно внимательно я наблюдал за партизанами: как долго их продержат на плаву те идеалы, что заставили их взяться за оружие в шестнадцать или восемнадцать? Я был уверен, что их страдания отличались от моих, что через два дня, скрюченный от голодных спазмов и поноса, я не смогу ходить. Насекомые кусали меня, а я не мог защититься. Тело испускало запах одичания.

Около полудня нам дали теплой воды, пахнущей сушеными овощами. Ее нужно было глотать, как лекарство. Это был единственный прием пищи за день, кроме похлебки из кофе, сваренной на копченых каштанах, и шести глотков воды. Ни каплей больше.

– Эти сволочи дают нам грязную воду, – бормотал я сквозь зубы, поднимая голову, чтобы посмотреть им в лицо.

Потом нас построили в колонну и приказали маршировать. Отвратительный привкус еды не исчезал, хотя я постоянно сплевывал.

Тот, кто прошел лагерь, не может бояться смерти. Он жаждет ее каждую секунду. Депортация – не война, где сражаешься плечом к плечу и стреляешь до последнего патрона. Нет, это медленный путь к истощению. Он разрывает ткань души и тела, безжалостно уничтожая всякое достоинство. Всякий стыд.

Я схватил солдата за руку, прежде чем рухнуть на землю. Надеялся, что он пристрелит меня, но он грубо поставил меня на ноги, приказав не выпендриваться. Двум другим, которые бросились к грязной луже, чтобы напиться, повезло больше: их прикончили сразу.

Когда мы добрались до Випакко, нас загнали в бетонную камеру. Я оказался рядом с парнем из Монфальконе, который твердил, что не понимает, зачем его сюда привезли. Он работал железнодорожником. Шел по улице своего городка с другом, когда югославский солдат сорвал с его куртки трехцветный флажок, сказав, что ему должно быть стыдно. Арестовал, а потом депортировал. Он был берсальером, а после восьмого сентября присоединился к повстанцам.

– Если они называют фашистом меня, который, едва увидев их в городе, побежал сдавать оружие, значит, этого мало. Нужно во всем стать как они, – заключил он, сползая по стене. – Надо отречься от себя самого. И, возможно, даже этого будет недостаточно.

Потом снова бесконечный этап по этим безветренным пустошам, где море кажется вымыслом. Колонна становилась длиннее. Заключенные были отовсюду, в основном из Хорватии. По пути кто-нибудь присаживался на обочине, чтобы облегчиться, ожидая пули, которая положит конец мучениям истощенного тела, но получал лишь удары.

Мы теряли человеческий облик: язык становился вязким, кишки в животе каменели. Некоторые украдкой срывали траву и засовывали ее в рот, глотая не жуя, чтобы не заметили. Пойманных ждала