Читать книгу - "Сын часовщика - Марко Бальцано"

смерть, и хотя каждый из нас хотел умереть, инстинкт выживания все равно брал верх. Я мечтал, чтобы мать увидела меня. Через три дня я был похож на пугало – оголодавший и сплошь покрытый синяками. Возможно, она бы знала, как вытащить меня оттуда. Мать всегда знает, как это сделать.

За время пути я так и не смог точно сориентироваться – логика остановок ускользала от меня. Следующие две ночи мы, кажется, провели возле словенской деревни, возможно, Айдовшчины. Мы шли полями, вдали от населенных пунктов. Нас не должны были видеть.

Мы остановились на заброшенной ферме. Нас выстроили у стены, вызвали и увели нескольких заключенных, больше мы их не видели. Других забрали на допрос, и лучше бы они тоже не возвращались – настолько их изуродовали. Вызвали и меня. Усадили и стали спрашивать, где я выучил словенский. Утверждали, что меня научили фашисты, чтобы я собирал сведения. Я отрицал, и меня избили дубинкой по шее и плечам. Оттащили в сарай, который они называли офисом, и там продолжили избивать, клятвенно обещая, что я умру в муках, потому что я один из самых отъявленных фашистов Триеста. Лежа придавленным к земле, я звал отца и повторял имя матери. Меня били втроем: женщина и двое мужчин. Но били недостаточно сильно, чтобы убить.

– Слишком легко умереть, ты должен жить и мучиться! – говорила женщина.

Когда им надоело, они выбросили меня на улицу без сознания. Даже смерть смеялась надо мной. Казалось, она уже схватила меня, но потом бросала, оставляя задыхаться. Тело не жалело мою душу.

Меня разбудили крики. Это были крестьяне из соседней деревни. На глазах военных они выкрикивали обвинения депортированным: один украл свинью, другой изнасиловал дочь, третий обчистил дом. Все выступали свидетелями друг у друга в отношении этих вымышленных событий, потом подозреваемых забирали, отделяя от группы. К вечеру мы увидели, как их уводят в рощу вечнозеленых дубов. Вскоре раздались две автоматные очереди. Трупы оставили на растерзание лесным зверям. Я приказывал себе не плакать, но слезы сами текли в рот. Со мной такого никогда не случалось.

Чем больше становилось заключенных, тем меньше было хлеба и тем жиже становилась похлебка. Через два дня мы двинулись дальше. Мы все еще обманывали себя, что это последний этап – или потому, что колонну покосит очередная очередь, или потому, что мы рухнем от истощения.

Мы были призраками на марше. Кто еле плелся – получал удар в бок. Кто стонал – под ребра. Мы поднимали умирающих за подмышки, как пьяных, и ставили на ноги. Иногда нам разрешали пройти несколько метров, обнявшись, и я не знаю, было ли от этого тяжелее или прикосновение придавало хоть немного сил.

Мы пришли в бывшую школу, совершенно пустую – ни парт, ни стульев. Нас оставили отдыхать. Крики и выстрелы больше не нарушали наш сон, похожий на оцепенение. У нас были измученные иссохшие лица, впалые щеки, сеть морщин, внезапно появившаяся вместе с сединой. Сухие шеи, деформированные черепа, вздутые вены, пульсирующие от напряжения. Так выглядят депортированные.

На следующий день – снова пешком на юг. Кто-нибудь то и дело падал и умирал на обочине дороги. В Оссеке я уже не помнил, что за сила когда-то двигала мной, заставляя набрасываться на любого, кто вставал между мной и моими нуждами. Я не стремился жить, но тело отказывалось умирать.

Четыре

За дни мучительного перехода я насчитал с два десятка итальянцев, которые рухнули замертво, но погибло наверняка куда больше. Мы, живые, все были больны. Когда мы проходили через деревню, несколько старух высунулись из дверей домов. Прикрыв рты руками, они причитали:

– Бедняги, бедняги!

Один солдат навел на них винтовку и рявкнул:

– Вы уже забыли, что они с нами сделали?

В Престранеке нас загнали в пустой коровник. Мы лежали там, сбившись в кучу. Принесли жестяные миски, от которых пахло бензином, – в них нам налили похлебку. Я плакал от унижения. Плакал о своей жестокости и проявленном насилии, которые исчезли, раздавленные, как мои кости. Подчинять и грабить, пока можешь, пока не придет твой черед испытать ту же участь, – и это называется жить?

Мы отказались есть. Лишь несколько больных, вывезенных из военного госпиталя в Гориции, не выдержали. Их рвало весь день, а к вечеру их расстреляли.

Товарный поезд, тащившийся как черепаха, довез нас до Боровницы. Я понимал лишь, что мы пересекаем бескрайнюю равнину. Наши глаза, видневшиеся в щели вагонов, наверное, походили на глаза коров и быков, которых везут на бойню. Как же хотелось выпрыгнуть из поезда и бежать по полям! Хотя бы напоследок, перед тем как меня застрелят. Так сладко было представлять, как я умру в траве, глядя в небо, усеянное перистыми облаками, в которых кружат ястребы.

Когда локомотив остановился, весь состав содрогнулся. Из поезда мы вышли на закате. Торопливо заняли места в грязных бараках, подгоняемые руганью и угрозами надсмотрщиков.

Нам выдали колючую проволоку, гвозди и столбы. Нашей работой было починить бараки и натянуть колючую проволоку вокруг лагеря. Мы должны были построить свою собственную тюрьму.

Каждое утро приходил комендант с проверкой. Его звали Корен, у него были сутулые плечи и одутловатое лицо. Без возраста. От него пахло кислым самогоном, но мы вдыхали этот запах, чтобы перебить вонь гнилого супа и выхлопных газов грузовиков. Он был вечно выпивши и держал при себе громилу, который всегда молчал. Корен звал его марсельцем, и стоило ему бросить взгляд, как тот начинал молотить кулаками по лицу и животу любого, кто оказывался перед ним.

– Среди вас еще остались фашисты. Я знаю, вы тут, скоро мы вас выкурим, – повторял он.

К работе у него претензий не было, он лишь подгонял нас, натравливая на нас марсельца.

Однажды я шел мыть бидоны и увидел Корена на плацу – он вертел в руках часы. На этой утоптанной земле он выглядел таким же жалким, как мы все, только толще. Он тряс эту «луковицу», потом прикладывал к уху и ругался, потому что она не тикала. Я подумал, что уже забыл, что такое время, и давно уже пытаюсь угадать, который час, по цвету неба. Я покосился на него, поставил котел на землю и попросил разрешения подойти. Никто не мог свободно перемещаться. Он нахмурился, но, прежде чем успел кликнуть марсельца, я заговорил:

– Комендант, если хотите, я могу починить!

– Ты?

– Я сын часовщика.

Он осклабился, обнажив зубы, испорченные алкоголем, и протянул мне часы, уперев руки в бока. Под