Читать книгу - "Сын часовщика - Марко Бальцано"

быть со мной, иначе она потом не поцеловала бы меня украдкой в лицо.

– У тебя кожа, как у мальчишки, – сказала она, глядя на меня томным взглядом, потом коротко чмокнула в губы.

Я молча гладил ее по спине. Я всегда терял счет времени, когда был с женщиной. Помню только, что вдруг она села на кровати и стала одеваться:

– Можешь теперь отвезти меня домой?

– Ты могла уйти и раньше, – пробормотал я. – Я не заставлял тебя идти в эту гостиницу.

– Знаю, – ответила она, кивнув.

Я проводил ее до самых дверей, стараясь идти медленно, чтобы не потерять слишком быстро. Я чувствовал на себе ее запах.

– Я хотел бы сказать тебе столько всего, – сказал я у порога. – Все не так, как ты думаешь.

– Не хочу ничего слышать.

– Завтра…

– Завтра мы можем снова увидеться, если хочешь, – поспешно закончила она, стараясь выглядеть уверенной.

Потом, прежде чем исчезнуть в подъезде, снова коснулась моего лица и назвала меня по имени.

На следующий день она без возражений пошла со мной к морю. Сняла туфли и спустилась по ступенькам, чтобы помочить ноги. Шла по кромке воды, иногда оборачиваясь, чтобы поторопить меня. Она по-прежнему молчала, но позволяла целовать себя на улице, не отдергивала руку, если я брал ее. Я заполнял ее молчание рассказами о прошедших годах, о фашистском насилии, выдавая его за молодецкие выходки, об отце – непостижимом человеке, жившем, чтобы чинить время. Только Джильоле я показал фото Сесилии, описал туфли, которые хотел бы подарить невесте, рассказал о развалинах на виа деи Сончини. А она слушала и брала меня под руку, пока я смотрел на нее завороженно, влюбленно.

Однажды она пригласила меня к себе: в маленькую двухкомнатную квартиру с низкими потолками, пустую, но чистую, где мы занимались любовью весь этот день и многие последующие дни.

К отцу я заходил только вечером, когда Джильола просила меня уйти. Мне никогда не хотелось уходить, рядом с ней я чувствовал себя хорошим человеком и боялся, что, оставшись один, снова стану жестоким. Я был счастлив не узнавать себя. О еврее я совсем забыл. Будто никогда его не видел.

– Кажется, я люблю тебя, Джильола, – сказал я ей однажды вечером на пороге.

И не смог выдержать ее взгляд, поэтому смотрел на густые медовые волосы. Мы встречались уже три недели, мне было необходимо признаться ей в любви. Я хотел поскорее раздобыть денег и пойти с Нанни выбирать кольцо.

Она молчала.

– А ты? – растерянно спросил я.

– Нет, Маттиа. Я не могу полюбить такого, как ты, – сказала она, медленно закрывая дверь, уверенная, что я не подставлю ногу.

Я шагал с сигаретой во рту, и мне казалось, что сердце бьется, как поломанные часы, которые отец уже не мог починить. Стрелки сделали последний рывок и замерли навсегда.

Я бродил по Триесту до утра. На виа Гега еще висели казненные жертвы нацистской расправы. Пятьдесят трупов, подвешенные на перекрестках и свисающие из окон. У меня были такие же глаза – пустые и потерянные.

Я зашел в первую попавшуюся харчевню, напился так, что меня вышвырнули. Ждал несколько часов на берегу, пока не откроется комендатура вермахта. Позволял ненависти расти во мне до тех пор, пока волны не стали спокойными и плоскими. Курт Хуттер поручил меня молодому солдату.

Ворота были приоткрыты. Мы спустились в подвал, я указал на дверь, и солдат выбил ее. Никакого еврея там не было, только несколько бутылок уксуса и канистра с масляным осадком. Лампа в железной клетке бросала косой свет.

Немец злобно посмотрел на меня, ругаясь на своем языке, а я не мог вымолвить ни слова. Мы поднялись наверх. Грязная посуда со вчерашнего ужина все еще на столе, отодвинутые стулья, выдвинутые ящики комода. В пустых комнатах – ее запах. Кто знает, где она нашла новое убежище.

Часть четвертая

Имена других

Я больше не слышу их голосов, но чувствую взгляды. Предчувствие конца прилипает к коже, проникает в кости, пронзает кровь.

Один

Самый долгий и жестокий период, который пережил Триест, я провел как крот. Голова во тьме. За несколько недель женщина, о которой я ничего не знал, довела меня до состояния худшего, чем на фронте. Улица перестала быть моим домом, я больше не преследовал мужчин и женщин, чтобы сдать их Курту Хуттеру. В ногах не чувствовалось прежней силы, езда на мотоцикле не прогоняла мысли. Я разобрал его и продал запчасти на металлолом. На эти деньги купил отцу литр вина. Мы экономили на всем и уже не помнили, когда последний раз пили.

Я стоял в очередях за ежедневным пайком. Приходил к шести утра и часто получал что-то лишь к вечеру. Кусок хлеба, четверть литра молока, две горсти бобов, если везло. Но каждый раз выдавали все меньше.

– Сначала солдатам! – бросали нам в лицо.

Некоторые узнавали меня и толкали друг друга локтями, стараясь держаться подальше. Я был насильником, убийцей. Но мне было все равно. Внутри я чувствовал себя хорошо. Смотрел по сторонам лишь затем, чтобы разглядеть Джильолу в толпе.

Возвращаясь домой, я заставал отца с клетчатым пледом на коленях: он читал газету или дремал в кресле. Отопление осталось в прошлом, а зима 44-го выдалась снежной. На подоконнике порой лежало с метр снега, и я, куря первую сигарету, погружал в него локти. Джильола и снег были чем-то похожи, не знаю почему.

Однажды утром отец разбудил меня до рассвета. Он был бледен, губы посерели.

– Тебе плохо?

– Надень пару свитеров, идем в лес за дровами. Больше нельзя терпеть.

Мы отправились к Фарнето, куда в детстве ходили с братом на пикник. Но на окраине города мы с отцом, пораженные, переглянулись: лес был разграблен. Среди мокрых листьев и снега торчали лишь пни. Голый свет, падавший на корни, заставлял щуриться.

– Они тоже мертвы, – сказал отец, указывая на исчезнувшие дубы.

К вечеру у него поднялась температура. Из-за этой лихорадки, от которой у него стучали зубы, я начал воровать. Сначала я раздобыл водонагреватель. Но его хватало лишь на то, чтобы подогреть тарелку супа, а отец с каждым днем слабел, лицо приобретало землистый оттенок. Тогда я стал игнорировать вой сирен, доносившийся из Опичины, – в Триесте мы такого раньше не слышали. Как только наступала ночь, я пробирался во дворы и жестяные сараи в поисках полена или мешочка угля.

Однажды меня поймал хозяин кабаре, куда ходили солдаты. Там всегда было тепло,