Читать книгу - "Крис идет домой - Ребекка Уэст"

чтобы все оставалось блестящим и великолепным, за исключением одной лишь его молодости, которая с тех пор поблекла из-за забот.

Коечто из этого я поведала Маргарет, а она ответила: «Да, я все это знаю», – и продолжила рассказ. В воскресенье, спустя три дня после их размолвки, мистера Эллингтона обнаружили мертвым в постели.

– Мне так был нужен Крис; но он не приходил, не писал.

Она впала в летаргическое состояние: целыми днями сидела и глядела на течение Темзы; с трудом пришла в себя, только когда узнала, что отец почти ничего не оставил – лишь доход в двадцать фунтов в год с акций, которые не продать. Она договорилась о передаче аренды гостиницы другому управляющему и, заручившись обещанием новой хозяйки, что та будет пересылать все письма, приступила к злосчастной работе няней. Сначала она попала к знатной ирландской семье, оказавшейся в стесненных обстоятельствах; эти люди сбежали, бросив ее в отеле Брайтона с непогашенным счетом и невыплаченной зарплатой, – их поступок ее ошарашил и сокрушил.

– Как они могли? – спрашивала она. – Я в них души не чаяла. Такой прелестный малыш, а миссис Мерфи всегда так красиво говорила. Но когда люди совершают подобные поступки, начинаешь думать о них дурно.

Спустя два года менее болезненных и все же неприятных перипетий она оказалась в большой небогатой семье Уотсонов в Чизике, где почти сразу же мистер Уильям Грей, брат миссис Уотсон, начал за ней ухаживать, и, подозреваю, это скорее походило на нытье с целью вызвать у нее жалость.

– Мистер Грей, – сказала она мягко, имея в виду его главную задачу – получить расположение, – не был в этом деле особенно успешен.

А письмо все не приходило.

Итак, через пять лет после отъезда с Монки Айленд она вышла замуж за мистера Уильяма Грея. Вскоре после свадьбы он потерял работу и долго не трудился; позже обнаружилось, что у него слабые легкие, о которых нужно постоянно заботиться.

– Зато время шло, – сказала она весело, без иронии.

Так вышло, что на Монки-Айленд она смогла побывать лишь два года назад. Сначала не хватало денег, затем возникла необходимость в целебном бризе Брайтона, Богнора или Саутенда, где легкие мистера Грея чудесным образом укреплялись. Когда эти препятствия устранились, ее охватило безразличие; к тому же она слышала, что гостиницей управляют нерадиво, и она не смогла бы вынести разоренного вида зеленого дома ее юности. Но после наступило время, когда ей было очень плохо, – она как-то странно посмотрела на меня, когда говорила об этом, будто, задай я ей вопрос, она лишилась бы сознания, – и вот тогда внезапно ею овладела мечта увидеть Монки-Айленд снова.

– Итак, мы подходим к парому, и мистер Грей говорит: «Господи, Маргарет, тут же повсюду вода!» – а я отвечаю: «Уильям, в этом-то все и дело».

Они увидели, что остров снова чист и ухожен, так как только недавно перешел в другие руки.

– Теперь там всем управляют отец с дочерью, как когда-то мы с папой, и мистер Тейлор чем-то напоминает отца, хотя сам он с севера. А мисс Тейлор куда красивее, чем я когда-либо; она такая статная, с чудесными золотыми волосами. Когда я рассказала о себе, они тепло нас приняли; подали нам на обед утку с зеленым горошком, и тогда я вспомнила об отце. С его утками эта не шла ни в какое сравнение, но, полагаю, она просто покупная. Затем мисс Тейлор увела Уильяма посмотреть сад. Знаю, ему это не пришлось по душе, ведь он всегда смущается в обществе хорошеньких женщин, и я уже пошла было за ними, но мистер Тейлор сказал: «Погодите минуту. Кажется, для вас есть коечто интересное. Идите за мной». Он отвел меня в кабинет к столу бюро и вытащил из ящика дюжину писем на мое имя, подписанных рукой Криса. Он был очень добр. Усадил меня в кресло, позвал мисс Тейлор и попросил ее как можно дольше водить Уильяма по саду. Прощаясь, я сказала: «Ведь миссис Хичкок обещала переправлять мне письма». А он ответил: «Миссис Хичкок не прожила здесь и трех недель, как сбежала с букмекером из Брэя, после чего сам Хичкок начал выпивать и сделался разгильдяем».

– И что было в этих письмах?

– Я долго не открывала их; считала, что этим нарушу супружеский долг. Но когда я получила телеграмму о его ранении, я поднялась наверх и прочитала все письма. Какие письма!

Она уронила голову и заплакала.

Когда машина въехала в ворота Болдри-Корта, Маргарет выпрямилась и вытерла слезы. Она взглянула на полоску травы – блестящую, словно после дождя, местами усыпанную подснежниками, пролесками, крокусами, тянувшуюся между подъездной дорожкой и порослью плакучих берез, ежевики и папоротника. В этой кайме не было никакой эстетической надобности; куда красивее, когда дорожку обрамляют темный дрок и золотистые злаковые травы. Ее назначение носило сугубо философский характер; этим провозглашалось, что здесь мы ценим только контролируемую красоту, что необузданная природа не пробьется за наши ворота, что ее обязательно смягчат, украсят, обратят в безмятежность. Безусловно, Маргарет должна была понимать, что тут нет места для красоты, которая со временем не облагородилась, а лишь обтрепалась, что все обитатели Болдри-Корта невольно будут морщиться при виде ее неопрятности. Но, напротив, она сказала:

– Тут так много места. Наверное, Крису пришлось приложить немало усилий, чтобы все это содержать.

Жалость этой женщины походила на пламенный меч. Никто никогда прежде не жалел Криса из-за великолепия Болдри-Корта. Мы делали вид, будто, наряжаясь в дорогую одежду и обустраивая дорогую жизнь, потворствуем его мечтам. Она же открыла правду, что он и в самом деле мечтал о великолепном доме, только о доме нерукотворенном, вечном[15].

Однако то, что она была мудра и что ангелы, без сомнений, принимали ее сторону, не смягчало оскорбительности ее вида в нашей обстановке. Я снова засомневалась в благоразумии этой экспедиции, пока мы сидели в холле, ожидая чай, который я заказала в надежде, что от него лицо Маргарет разгладится, станет менее тревожным. Она стояла спиной к дубовому столу, теребила в руках нитяные перчатки, хлопала заплаканными глазами, постукивала ногой по ковру, переминаясь, а я без конца сравнивала ее несуразность с новым приобретением Китти – этот символ ее декораторского гения оказался так близко к Маргарет, что я опасалась, как бы неловким движением она его не уронила. Это была неглубокая черная чаша, в центре которой нагая белоснежная нимфа, припав на четвереньки, склонила голову к белым цветам, плававшим вокруг нее в темных водах. Рядом с этой чашей чистейше-черного цвета порыжевшие перья