Читать книгу - "Утесы - Джули Кортни Салливан"

слова радостно, будто планировала отпуск, который будет длиться вечно.

Они не развеяли прах. Пока не успели. Тот лежал в прозрачном целлофановом пакетике в металлическом ящичке, а ящичек – в зеленом бумажном пакете, в шкафу в маминой комнате. Всякий раз, когда Джейн видела этот шкаф и пакет, она испытывала слабый укол вины. Она редко заходила в комнату матери, где та умирала.

Джейн вспомнила об этом и рефлекторно вздохнула.

Перед смертью мать начала задыхаться, и Джейн пообещала себе, что отныне никогда не будет принимать как должное способность дышать. Она привыкла идти по многолюдной улице и смотреть на прохожих, замечая поверхностные черты. Красивое пальто, пышные вьющиеся волосы, слишком толстые щеки, обвисшие брыли. Но после смерти матери Джейн будто начала видеть людей насквозь, и ей казалось чудом, что в набитом битком кинотеатре или пробке вокруг нее стучало столько сердец, столько почек вымывало токсины, столько нейронов вспыхивало в головах, выполняя свою функцию. В один-единственный момент времени столько организмов работали слаженно.

В воде плескались серферы в гидрокостюмах. По берегу бродили старики с металлоискателями.

Через месяц после свадьбы Джейн с Дэвидом приехали в Авадапквит на выходные и остановились в «Святом Аспинкиде». Однажды утром Дэвид рано встал и пошел купаться, а за завтраком заметил: пропало обручальное кольцо. Джейн сказала, что это неважно; купят новое. Но Дэвид очень расстроился. Вернулся на пляж на закате и предложил старикам с металлоискателями награду в тысячу долларов – вдвое больше стоимости кольца. Они искали, но так ничего и не нашли. Наверно, кольцо унесло приливом или какой-нибудь малыш зачерпнул его ведерком вместе с песком. Тогда это казалось огромной потерей.

Двадцать минут спустя Джейн вернулась в бухту и заметила у входа в новую модную кофейню меловую доску с надписью крупными розовыми буквами. В кофейне подавали веганские маффины и капучино с рисунками на пенке; Джейн такое заведение в Авадапквите казалось ненужным, но у входа всегда выстраивалась очередь.

Она подошла ближе и прочла надпись на доске: «Вы стоите на земле, украденной у индейцев абенаки».

В последнее время Джейн неоднократно видела подобные надписи в Канаде, куда ездила на конференции и в музеи. В США движение за права коренного населения еще не набрало такую популярность, как у соседей, и Джейн удивилась, увидев подобное заявление в Авадапквите.

В окрестностях многие места носили индейские названия. В случае с природными памятниками это казалось оправданным: река Мекви или сам город Авадапквит назывались так же, как во времена, когда здесь проживало коренное население.

Но Джейн всякий раз передергивало, когда она проезжала мимо офисного комплекса «Абенаки» в Уинстоне. На логотипе банка «Шомут» красовался бюст вождя Оббатиневата, но банк основали белые. Родители Эллисон назвали гостиницу в честь святого Аспинкида, вождя племени патуксетов и героя местных преданий, который жил в семнадцатом веке, но они не имели к вождю никакого отношения, да и само существование Аспинкида вызывало сомнения.

Некоторые случаи и вовсе казались Джейн вопиющими. По пути из Кембриджа в Мэн она проезжала Согус, городок в штате Массачусетс; со стороны Тихоокеанского шоссе виднелось здание школы, украшенное фреской с изображением индейца в традиционном головном уборе в несколько этажей высотой и громадной надписью: «Согус: здесь рождаются вожди».

Когда жители Новой Англии пытались отдать дань коренным американцам, они всегда говорили о них в прошедшем времени. Однако надпись на доске перед кофейней не просто констатировала, что некогда на этой земле жили индейцы. Она обвиняла в воровстве. Но зачем возмущаться, что земля была украдена, если никто не собирался ее возвращать?

В прошлом году в Гарварде группа студентов впервые потребовала признать принадлежность земли, и у Джейн возник спор с Мелиссой и Дэвидом. Те считали, что это важно сделать, что это шаг в правильном направлении. Но Джейн казалось, что одного признания недостаточно, тем более в Гарварде с его сложной историей отношений с коренными американцами, восходящей к самому его основанию.

Несколько лет назад студенты-антропологи начали раскопки «индейского колледжа» прямо в центре кампуса. Индейский колледж был основан триста пятьдесят лет назад и служил единственной цели – привитию сыновьям индейских вождей пуританских ценностей, чтобы те, в свою очередь, распространили эти идеи в своих племенах.

Луи Агассис, профессор Гарварда и основатель гарвардского Музея естественной истории, живший в девятнадцатом веке, был ярым приверженцем краниометрии – теории, согласно которой размеры человеческого черепа отражают интеллект. Для экспериментов чаще всего использовали черепа коренных американцев, добытые путем разорения могил: в то время ученые и военные совсем не считали это зазорным. Агассис утверждал, что, поскольку черепа представителей разных рас отличаются по размеру, не все люди являются прямыми потомками Адама и Евы; Богом создана лишь белая раса.

Именно Агассис и его соратники сформулировали само понятие расы и заложили фундамент расовой сегрегации. Их теорию использовали для оправдания рабства и геноцида американских индейцев. Ученые основали чудовищную традицию, которую по примеру Гарварда подхватили все крупные американские университеты и музеи, – раскапывать могилы черных и коренных американцев и использовать их тела в «исследовательских целях».

В 1990 году был принят федеральный закон, обязавший образовательные и музейные учреждения составить каталог человеческих останков и сакральных погребальных предметов, содержащихся в их коллекциях, чтобы впоследствии вернуть их законным владельцам, если выяснится их принадлежность к одному из пятисот семидесяти четырех официально признанных племен. На представителей племен также возлагалась обязанность доказать, что предметы действительно принадлежат им и обладают сакральным значением. Однако многие племена были уничтожены и прекратили свое существование; им, разумеется, ничего не вернули. В коллекции Гарварда все еще оставалось около семи тысяч человеческих останков – две трети первоначального собрания Музея археологии и этнологии Пибоди.

Имя Агассиса до сих пор вырезано над входом в Музей естественной истории. Внутри, в стеклянных витринах, где прежде хранились украденные сакральные предметы, теперь тянутся пустые полки с табличками, объясняющими причину отсутствия экспонатов. Пустые витрины казались Джейн похожими на призраков. Не спрашивая напрямую, они молчаливо задавали вопрос, объяснявший нежелание музеев и университетов расставаться с украденным: «Если мы отдадим эти экспонаты, чем мы их заменим?»

Еще более насущным был вопрос земли, на которой, собственно, Гарвард построили.

Джейн сфотографировала надпись на телефон и автоматически нажала «поделиться», чтобы переслать фотографию Дэвиду и Мелиссе. Но потом передумала, убрала телефон в карман и пошла дальше.

Уже у самого дома Джейн заметила на подъездной дорожке маленькую красную машину. За рулем сидела женщина.

Из опущенного окна высовывалась толстая голая рука.

Женщина, кажется, спала с открытым ртом.

– Доброе утро, – сказала Джейн, приблизившись; она не знала, как обратиться к гостье.

Незнакомка распахнула глаза.

– Джейн?

– Да.

– Я Клементина. Приехала пораньше.

Почти на два часа.

Джейн заглянула в машину.