Читать книгу - "Барбара - Йорген-Франц Якобсен"

о непобедимом императоре Фридрихе Прусском и о короле Людовике Французском, которого никто не мог остановить в его разгуле. От новостей все пришли в какое-то возбуждение: и соренскривер, и фогт, и торговый фактор, и комендант крепости; они ходили взад-вперед, переступая высокий порог между большой гостиной и кабинетом. Женщины ничего не говорили – за исключением престарелой Армгард, лёгманской[20] вдовы, и ее сестры Эллен Катрине на костылях и с веселым лицом. А она считала, что никому не сравниться с Мальбруком, жившим во времена ее юности.

Г-н Поуль сидел, рассматривая всех этих совершенно чужих людей, в общество которых сейчас попал. У него перед глазами все до сих пор качалось. Он провел в плавании четыре недели. В последние сутки их корабль пережидал страшную бурю у черного крутогорного острова под названием Нолсой. Лишь к сегодняшнему утру ненастье улеглось и судно вошло в гавань.

Когда «Фортуна» опустила якоря, в воздухе еще висели остатки ночного мрака. Было зябко, над обшарпанным дерном горных склонов тянулись снеговые тучи. Черная, иссеченная непогодой деревянная колокольня возвышалась над скоплениями домиков. Это Торсхавн. Какое тут все землистое! Люди, появлявшиеся у фасадов домов, в эту серую утреннюю пору выглядели бледными и изможденными. Когда г-н Поуль сошел на берег на скалистую почву Тинганеса, у него буквально сложилось ощущение, будто он угодил куда-то в подземный мир. Но, направляясь к строениям Торговой Монополии, он заметил в толпе зевак, стоявшей в воротах, двух нарядных женщин. Одну из них он особенно выделил. Светловолосая, стройная, изящная, она стояла и явно не обращала на него ни малейшего внимания.

В течение всего этого мрачного дождливого дня он обретался среди чужих. Он пока нечетко различал их, они были как большие тени, изъяснявшиеся на полупонятном языке. И здесь, в сумрачных пасторских гостиных, они ходили взад-вперед, а где-то в доме жужжала прялка, жухлые стебли травы свешивались с крыши на окна, из которых открывался вид на серый Восточный залив и крепость Скансин на другом его берегу, где развевался флаг. Но повсюду его преследовало воспоминание о встреченной им женщине. Порой он долго не думал о ней – и все же она постоянно была рядом: как что-то приятное, как луч света, как утешение.

Но фогт явно вознамерился вести речь об этой вдове предшественника.

Ландфогт Фарерских островов Аугустус Харме был датчанином, дородным, рыжим, его легко бросало в пот. Голос у него был твердый, довольно дружелюбный, но всегда поучающий, вечно знающий, как лучше. Он беспрестанно откашливался, занимая этим время. Он знал себе цену и мог заставлять слушателей ждать, пока будет готов высказаться.

– Да, – сказал он, – вам, вероятно, также известно, что вышеупомянутая вдова – дочь покойного соренскривера Петера Виллумсена Саллинга. Она не стара, по-моему, всего двадцати восьми лет от роду.

– Не надо так расхваливать Барбару Кристину! – послышался строгий голос из-за вязания, – она сквернавка, это всем известно!

Это вмешалась в разговор лёгманская вдова. У нее был большой нос, а глаза остры и холодны, как у морской птицы.

– Я и не хвалю Барбару, – ответил фогт. – Но я и не отзываюсь о ней отрицательно. Я просто считаю необходимым посвятить молодого пастора в положение вещей.

– Тогда лучше рассказывайте не о ее возрасте, а о ее поступках, – парировала Армгард и стукнула по столу кулаком, – что она насовершала за эти свои двадцать восемь лет…

– Ну, не знаю, не знаю… – произнес соренскривер. – Я бы не назвал Барбару сквернавкой. У нее есть недостатки, заметить которые немудрено. Но что она может с этим поделать? Собственно говоря, в ней нет ни капли злобы.

– Да, Йохан Хендрик! Ты же был вхож в дом старого соренскривера. Кому как не тебе знать такие вещи!

– Это верно, Армгард. Я Барбару знал с детства. А вот вы о ней знаете только то, что услышали у сплетников.

– Я знаю, где правда. И я знаю, как умерли и г-н Томас, и г-н Нильс.

Соренскривер Йохан Хендрик Хейде больше ничего не сказал. Он задумчиво погладил свой подбородок. В его длинной, чуть согбенной фигуре было что-то нервное, что-то колеблющееся. Он всегда был таким. Человек чести, превосходящий других умом, слишком умный, чтоб быть сильным. Но он мог разразиться насмешкой – сухой, едкой. За это его уважали, даже побаивались.

Как и его брат, торсхавнский пастор Венсель Хейде, он относится к кругу самых знатных фарерцев. Они принадлежали к старинному роду с изрядной примесью зарубежной крови, но прочно пустившему корни в этих краях. Впрочем, два брата были несхожи между собой. Соренскривер был высоким и худым, пастор – низким и толстым. Соренскривер был скептичным, пастор – елейным. И если у Йохана Хендрика затаенно бурлила желчь в адрес сослуживцев датского происхождения, фогта и торгового фактора, – то Венсель носил в себе столь же потаенное и столь же пламенное желание примкнуть к ним и войти в их общество. Поэтому сейчас г-н Венсель был доволен, что они собрались в его гостиной. Дородный фогт, остроумный фактор со множеством смешных историй и красавицей-женой фру Матильде, которая разговаривала мало и явно страдала малокровием, но умела прыскать и ахать в весьма изящной манере.

Разговор уже давно разбился на множество отдельных тихих бесед. Когда все новости уже были рассказаны, не осталось ничего, что бы по-настоящему объединяло всех собравшихся. Однако секретное место сборов было в кабинете, и время от времени мужчины обменивались лукавыми взглядами. Они никак не могли успокоиться: все ходили, ходили и переступали через порог. Армгард двигала своими спицами зло, темпераментно – и отнюдь не только из-за Барбары. Она почуяла неладное и теперь сердилась. Другие женщины тоже. Так бывало всегда, когда причаливал корабль.

Даже лёгман, Самуэль Миккельсен, встал со своего места и нанес визит в кабинет. Для грузного неповоротливого человека это было равносильно целому путешествию. Причем оно было долгим. Армгард издала недобрый всхрап, увидев, как племянник, преемник ее мужа, занял своей могучей спиной весь дверной проем. Но у ее сестры Эллен Катрине в глазах сверкнуло понимание. Она откинулась на скамью и чертила своим костылем в воздухе веселый знак: «Ах, этот мир!»

Впоследствии новый пастор вспоминал это все вплоть до мелочей. Но в тот момент он ничего не понял. Лишь после тактичного приглашения коллеги, г-на Венселя, он догадался, что в кабинете можно попробовать французской водки.

Также он не понял, что особенного в этой вдове: стоило фогту назвать ее имя – как в обвисшие паруса беседы дохнул свежий ветер.

Лёгман вернулся из кабинета, большой и спокойный, но несущий на себе печать какого-то неуловимого обновления. У него была обширная волнистая