Читать книгу - "Спрячь мои тайны в саду. Они жили во лжи, цветы стали громче слов - Сара Блейдс"

наборе цветов. Бледно-розовые лепестки камелии в своем изобилии выглядели почти непристойно. Они раскрывались в идеальной геометрии, и нарисовать их было очень сложно. У меня был прекрасный набор карандашей Faber-Castell, но папа выбросил их в тот день, когда Британия объявила войну. Он заявил, что пользоваться чем-то, созданным врагом, непатриотично, сколь бы высоким ни было качество этих вещей. Я напомнила, что я – американка и Германия – не мой враг, но заслужила лишь пощечину. Тогда отец поднял на меня руку в первый и последний раз. На следующее утро я обнаружила на своем туалетном столике коробку абсолютно английских цветных карандашей. До сих пор не знаю, было ли это извинение или демонстрация превосходства британской промышленности, но это неважно. Я всегда пользовалась тем, что у меня было.

Я так углубилась в передачу цветов и теней, что не замечала хода времени. Прошло несколько часов, и мне удалось нарисовать почти идеальную копию цветка. С чувством глубокого удовлетворения я подписала рисунок: Camellia japonica. Цветет с февраля по май. Всю научную информацию я черпала из ботанических энциклопедий, хранившихся в библиотеке Хэйвенпорта. В нижней части листа я отработанным почерком добавила самое главное:

Тоска и желание

Из всех цветов ни один так точно не отражал мою натуру, как роскошная камелия, имевшая такое противоречивое значение. Тоска по чему-то большему и лучшему была единственным постоянным желанием моей жизни. Я жаждала восторгов и приключений, а не простой, спокойной жизни в Хейвенворте. Я хотела путешествовать по миру, посещать музеи, галереи и сады. Я хотела сама принимать решения о собственном будущем.

Языку цветов меня научила мама. В Бостоне она работала флористом, создавала цветочные композиции для важных моментов в жизни людей. Я бесчисленные часы наблюдала за ее работой – розовые тюльпаны в знак добрых пожеланий, календула и герань в знак скорби, флердоранж[3] и розы в знак любви. Каждый букет нес особый смысл. Возможно, истинной магией мама и не обладала, но мне нравилось представлять ее волшебницей.

Голос Маргарет заставил меня оторваться от альбома. С тяжелым вздохом я отложила карандаш и поднялась. Я не любила, когда меня отрывали от рисования, но в том, как Маргарет упорно старалась привлечь мое внимание, было даже что-то милое.

Я пошла на ее звонкий голосок, доносящийся с заднего входа, который был весь увит глицинией.

– Что случилось? – спросила я, уперев руки в бока.

Маргарет размахивала большим конвертом.

– Тебе письмо! Это из Америки!

Сердце отчаянно забилось в груди.

– Дай!

Я потянулась за конвертом, но Маргарет отскочила.

– Здесь написано, что это из Голденс. – Последний слог она протянула напевно и насмешливо.

– Голдингс, – поправила я. Сердце колотилось все быстрее. Институт изящных искусств Голдингс. Школа, о которой я мечтала всю свою сознательную жизнь. – Отдай мне!

Но Маргарет лишь крепко прижала конверт к груди.

– Почему они прислали тебе письмо? Ты же не собираешься уезжать из Хэйвенпорта?

От чувства вины внутри все сжалось. Хэйвенпорт давно уже не был моим домом, но Маргарет слишком юна, чтобы это понять. Дом принадлежит ее семье, не моей, и мое присутствие раздражало всех с момента моего приезда сюда, еще восемь лет назад. Я положила руки на хрупкие плечи сестры и наклонилась, чтобы посмотреть ей прямо в глаза:

– Конечно, мне нужно уехать. Мне восемнадцать лет.

– Но это наш дом. Кто будет заботиться обо мне, если ты уедешь?

Я обняла ее, чтобы она не видела боли в моих глазах. Маргарет почти никогда не позволяла поддаваться своей болезни, но такие редкие моменты страха напоминали мне, насколько она еще юна.

– У тебя все будет хорошо и без меня. Однажды ты все поймешь. Обещаю.

– Я не пойму! – В чертах лица Маргарет блеснула ярость. – И никогда тебя не прощу, если ты уедешь.

– Маргарет, пожалуйста…

– Нет!

Она кинулась бежать по засыпанной гравием дорожке, а письмо, хранившее мою единственную надежду на бегство отсюда, так и осталось в ее маленьких чумазых ручках.

Я погналась за ней по туннелю из ракитника. Нежные золотистые цветы окружили меня душистым каскадом. Когда я выбежала с другой стороны, Маргарет нигде не было. Хотя было одно важное место…

Единственное, куда ей ходить не позволяли.

За раскидистыми ветками разросшегося на дикой окраине поместья тиса скрывалась ветхая садовая постройка. Некогда она напоминала Хэйвенпорт в миниатюре, но сейчас, всеми забытая, стоит в одиночестве. Никто в семье леди Монтгомери даже не помнил, зачем ее построили, и я могла лишь предположить, сколько лет этому зданию. Совершенно точно я знала лишь то, что оно давно не безопасно.

Сейчас от этой постройки осталась лишь половина – молния ударила в дерево, и ствол рухнул прямо на нее. От задней половины уцелела только груда старых разгромленных кирпичей на траве.

– Я знаю, что ты здесь! – крикнула я от темного, поросшего мхом входа. Здесь стены доставали мне лишь до пояса. Пробившиеся сквозь опавшую листву бутоны примулы вселяли в меня ужас – это был знак смерти. – Отдай мне письмо!

Услышала я лишь громкий шорох, словно кто-то пытался спрятаться. Конечно, Чарли был вместе с ней.

Я сделала еще один шаг через густой кустарник, окружавший ветхую постройку. Что-то острое воткнулось мне в ногу.

Я посмотрела вниз. По ноге текла тонкая струя крови. Я раздвинула кусты и увидела маленькую заостренную веточку, которую кто-то воткнул в землю прямо у входа. И не одну. Осмотревшись, я обнаружила с полдюжины таких веточек, спрятанных в листве.

– Что это такое?!

За входом я увидела груду булыжников размером с кулак. Они словно поджидали возможности полететь в незваных гостей. Над входом было что-то нацарапано. Я подошла поближе, чтобы разглядеть надпись: «Вход воспрещен».

Я зажала рот рукой.

– Маргарет! Что ты тут делаешь?

Я не ждала, что она ответит, но тишина заставила меня забыть, зачем я погналась за девочкой.

– Пожалуйста, выходи. Нам нужно поговорить. Я не хочу туда входить.

– Да ты и не сможешь, даже если захочешь! – выкрикнула Маргарет, перестав прятаться.

Я осторожно пригнулась и сделала крохотный шажок в темный пролом, слишком узкий для любого, кроме семилетнего ребенка. В горле встал ком страха. Я всегда ненавидела тесные темные пространства. Отец называл это иррациональным страхом. Но что такого нелогичного в этом чувстве? Кирпичи в любой момент могли обвалиться, и я оказалась бы в ловушке – точно в такой же, как и моя мать, которая в моем представлении билась и боролась, чтобы выбраться, когда ее гроб опустили в землю. Она же не могла умереть – она же обещала, что никогда меня не бросит. Наверняка она боролась с тяжелым деревом и задыхалась под грузом земли, пытаясь вернуться ко мне.

– Маргарет, выходи немедленно! – Я пыталась говорить решительно, но смогла лишь прохрипеть: – Пожалуйста!

– Хорошо. Мы выходим!

Я с чувством облегчения отступила. Из