Читать книгу - "Ворота к морю - Джейн Джонсон"

за изголовье и толкаю ее, пока она не оказывается в безопасном месте. Отбрасываю ногой скопившееся под ней барахло – свернутый пестрый плед, тяжелую картонную коробку, небольшой чемодан, рулон плотной бумаги (о, плотная бумага! художница во мне плачет слезами радости, невзирая на разворачивающуюся передо мной катастрофу). Я подставляю под течь кувшин, взятый с туалетного столика, и капли звонко щелкают о фарфор.

Импровизированный душ несколько взбодрил меня. Ранний утренний свет пробивается через края штор. Я исследую коробку с книгами. Сверху лежат старые книжки в мягких обложках – триллеры Уилбура Смита и Алистера Маклина. Обложки выцвели, края обтрепались. Под ними – фотоальбом и коробка с крышкой, обтянутая позолоченной бумагой, вытершейся по краям за долгие годы, и перевязанная ленточкой.

Совать нос в чужие дела не в моей натуре. Я уважаю право на частную жизнь. Когда мы копались в маминых вещах, это было похоже на вторжение. Но кузина Оливия, как и Чайналс, битком набита секретами, и я чувствую себя обязанной выяснить все, что возможно. Я открываю первый альбом.

Черно-белые фотографии на зернистой бумаге с зубчатыми краями. Большинство из них прикреплены к мягкой черной карточке маленькими прозрачными зажимами, какими пользуются коллекционеры марок. Несколько зажимов выпадает, когда я перелистываю страницы. Еще даже не дотронувшись до них, я явственно вспоминаю, какие они скользкие на ощупь и клейкие на вкус. Мы с Джеймсом в детстве увлекались марками, чему способствовал внезапный наплыв открыток и писем маме от путешествующих родственников. Разглядывая атлас, чтобы узнать, откуда эти марки, я, кажется, узнала о географии больше, чем за все школьные годы.

Если я надеялась увидеть бесхитростные снимки из семейной жизни, например Оливию с мамой, то меня ждет разочарование. Большая часть фотографий – художественные снимки пейзажей, явно местных. Атмосферные, иногда подчеркнуто выразительные, с усиленной при проявке контрастностью: серебристый свет на море, грозовые тучи над мысами, убегающие вдаль холмы, бесконечные горизонты. Такие снимки делают, когда готовятся писать картину, вдруг понимаю я. Вот бухта, над которой стоит дом, и по ней идет маленькая лодка. Вот морские ворота – чистые, яркие, со смазанными петлями и еще не заросшие. Над резной верхней планкой поднимается шиповник. В цвете это была бы чудесная поздравительная открытка, но в черно-белом варианте фото выглядит строгим и довольно мрачным.

Я перелистываю альбом. Рыбаки на набережной чинят сети, делают ловушки на крабов, вьют веревки. Женщины в заляпанных пятнами фартуках, босоногие ребятишки. Молодая женщина чинно сидит в кресле с корзиной роз на коленях… Меня внезапно привлекает что-то знакомое в ее глазах – прищуренных, почти враждебных. Я легонько тяну за фотографию, и она отделяется от страницы. На обороте карандашом написано: «День свадьбы Мэри – 7 июня 1955 года». У жениха длинное лицо и впалые щеки, смазанные брильянтином волосы зачесаны, и он, судя по виду, чувствует себя неловко в костюме.

Я перебираю россыпь фотографий в задней части альбома, и одна из них падает на пол. На ней девушка: она смотрит прямо в камеру негодующими глазами, скрестив мускулистые руки на груди. Перевернув фото, я обнаруживаю подпись: «Оливия после предательства. 1946». С изумлением я вдруг понимаю, что это: референс для портрета, который висит внизу. Так вот как выглядела моя кузина в молодости! Внешность у нее примечательная – про такую скорее скажешь «интересная», чем «хорошенькая», – лицо волевое, руки крупные, сильные, плечи откинуты назад, подбородок вздернут.

Я вздрагиваю. «После предательства…» Знать бы, что это было за предательство и кто предатель?

Здесь же фотографии из заграничных поездок – Венеция, Париж, еще какой-то город с узкими улочками, полными бродячих кошек и вьющихся по стенам цветов. Что-то средиземноморское – возможно, Греция или Корсика. Нарядно одетые люди делают покупки на рынке. Песчаные дюны, покрытые полосатыми узорами, извилистые, убегающие к далекому горизонту. Резкие контрасты в свете – еще один референс, наверное, для какой-то абстракции. А вот сама Оливия в этой пустыне, в чем-то вроде цветистого тюрбана, надвинутого так, что видны только глаза, – но я теперь узнаю эти глаза. Оливия наклоняется к камере, ее глаза смеются, как будто она пытается отобрать фотоаппарат у того, кто делает снимок. На одной из фотографий изображен мужчина в феске и чалме, задумчиво вглядывающийся в пейзаж. Его лицо с резко очерченным профилем – такая же часть этого пустынного ландшафта, как узоры на дюнах.

Последние страницы альбома пусты – словно Оливия не успела ничего туда вклеить. Я перехожу к картонной коробке в золоченой бумаге, предварительно заметив, как завязана лента, чтобы потом сделать все как было. Развязывание ленты кажется мне гораздо более серьезным проступком, чем перелистывание альбома. Ленточка – это знак чего-то личного, чего-то такого, куда посторонним вход запрещен. Даже когда лента уже развязана, я все еще колеблюсь.

Но вот крышка открыта.

* * *

– Ребекка?

В дверь спальни стучат. Я резко вскидываю голову. С трудом поднимаюсь: ноги затекли от долгого сидения.

– Иду! – кричу я в панике. – Погодите!

Стук был предупреждением, чтобы дать мне время одеться, но я не успеваю. Реда просовывает голову в дверь, видит, что я не очень-то одета, и поспешно отворачивается. Я хватаю первое, что попадается под руку, – старый плед с узором «пейсли» – и заворачиваюсь в него.

– Простите, я не хотел вас тревожить, но не увидел никаких признаков того, что вы уже встали – даже чашки кофе на кухне, – вот и забеспокоился. И еще мне нужно у вас кое-что спросить.

О нет! Вот оно. Я хватаюсь за крапиву твердой рукой.

– Реда, это насчет чека, который я вам выдала?

– Э-э… – Вид у него смущенный. – Вообще-то нет, хотя Мо собирался позже и об этом поговорить.

Но все-таки они пришли и, судя по виду Реды – он весь в цементной пыли и краске, – уже приступили к работе.

– Боюсь, дела у кузины Оливии обстоят не лучшим образом, – признаюсь я. – Это не ее вина – она думала, что у нее на счету больше денег, чем на самом деле оказалось. Но я сходила в банк и договорилась: мне пообещали, что, если вы предъявите чек на следующей неделе, он будет погашен. Беда в том, что я не знаю, как выплатить вам остальное.

Последние слова едва не застревают у меня в горле.

Наступает долгая тишина, затем Реда мягко спрашивает:

– Все так плохо?

Я киваю, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. После того, как я прочитала мамины письма Оливии (множество писем за долгие годы, очень личных писем, где говорится о ее страхах по поводу брака, о всплывших интрижках моего отца, о последней ссоре и разводе, а затем его смерти; ответов на письма, в которых Оливия, похоже, признавалась в своих страхах из-за приступов ужасной слабости и тошноты), я на