Читать книгу - "Ворота к морю - Джейн Джонсон"

Реда входит в комнату и, чтобы не нависать надо мной, усаживается в маленькое кресло. Смотрит на кувшин, почти полный дождевой воды.

– Вот и ответ на вопрос, который я хотел задать. После вчерашнего ливня я подумал – как бы крыша не протекла. Надо бы поскорее с этим разобраться.

– А деньги как же?

– Деньги вы найдете, – уверенно говорит он.

– Я не знаю как.

Все кажется таким безнадежным! Я словно пропиталась маминым отчаянием, ее одиночеством и страхами.

– У нас в стране говорят: «Господь укажет путь».

Как хорошо иметь в душе такую веру, думаю я. А вот мое доверие к миру подверглось слишком суровым испытаниям.

– Я не могу допустить, чтобы вы работали без оплаты. Я буду чувствовать себя ужасно виноватой.

Он молча размышляет.

– Давайте хотя бы обезопасим дом от непогоды, – наконец говорит он, – а потом у вас будет время подумать, как быть дальше. А пока у нас есть еще работа в Сент-Бьюриане.

Я молча киваю. Реда встает и идет вниз, тихо прикрыв за собой дверь.

* * *

Мо с Редой весь день работают на крыше: перекладывают черепицу, заделывают трещины в дымоходах. Наконец, когда я чищу ковер в комнате Габриэля, Реда находит меня. Попугай в это время с саркастическим видом наблюдает за происходящим. При появлении строителя он оживляется, перепрыгивает с одной жердочки на другую и испускает громкий крик:

– Ба-лак! Ба-лак! Замаль!

Реда прыскает и от смеха долго не может говорить. Наконец он вытирает глаза и смотрит на меня.

– Судя по всему, ваш попугай из Северной Африки.

– Что?

– Он говорит на даридже, нашем местном диалекте арабского.

– А что он сказал?

– «Прочь с дороги», а потом кое-что очень невежливое.

– Я хочу знать!

Реда повторяет:

– Замаль! Там, откуда мы родом, это сильное оскорбление – вы бы сказали «педофил». Тот, кто делает плохое с детьми, да? Извините. Думаю, это самый точный перевод. Прошу прощения.

Габриэль, как по команде, хихикает и повторяет это слово снова и снова – с явным удовольствием, покачивая головой вверх-вниз. А затем завершает короткую паузу, последовавшую за этим маленьким представлением, долгим пукающим звуком.

– Боже мой, он чудовище! – восклицаю я в ужасе, но в этот момент в дверях появляется Мо, и братья в один голос разражаются хохотом.

– Вот погодите, я Амине расскажу, – говорит Мо.

Амина – его жена. Она держит небольшой магазинчик в Пензансе. У них двое детей, мальчик и девочка, и в прошлом году Мо стал британским гражданином, чем несказанно гордится. Носит в бумажнике фотографию, как он расписывается в книге регистрации перед портретом королевы, и достает ее при каждом удобном случае. Со статусом Реды все более туманно. Паспорт у него французский, но не исключено, что в Северной Африке его ждет жена. А может, она даже здесь и он просто не упоминает о ней. В сущности, я вообще ничего не знаю о его положении – ни иммиграционном, ни семейном. Расспрашивать не хочется: это кажется слишком личным. Из-за этого и я сама никогда не упоминаю об Эдди.

Когда они уходят, я начинаю думать, не позвонить ли Эдди. Следовало бы, я знаю, но, как ни странно, у меня нет никакого желания. Пока я болела, мне казалось, что Эдди – это единственное, что привязывает меня к миру живых, что я умру, если он меня покинет. Сейчас было бы полезно обсудить ситуацию, в которой я оказалась: ведь если Эдди в чем-то разбирается, так это в деньгах, но я чувствую внутреннее сопротивление. Мне не хочется ни с кем делить Чайналс и Оливию. «Какой-нибудь выход да найдется», – говорю я себе, вспоминая слова Реды, и мое сознание старается заслониться от этих неразрешимых сложностей.

Я возвращаюсь к своему шумному занятию – чистке ковра: извожу одно ведро мыльной воды за другим, орудую древней щеткой, пока в гостиной не начинает пахнуть мокрой овцой и дегтярным мылом, что лишь немногим лучше вони попугайских какашек.

И тут кто-то стучит в окно.

Это Рози. Ее появление вызывает во мне бурю чувств – гнев, растерянность, тревогу. Я бегу к двери и становлюсь на пороге, преграждая ей путь. «Она еще не знает, – думаю я, – что автоплатеж отменен». Она смотрит на мои скрещенные руки, и я только тут замечаю, что не сняла резиновые перчатки.

Тем лучше – проще будет ее придушить.

– Да? – говорю я. – Вам что-нибудь нужно?

– Мне позвонили, – сообщает она с оскорбленным видом. – Из больницы.

Вся моя стальная решимость испаряется.

– О нет…

Я отступаю от двери и впускаю Рози.

Она направляется прямиком на кухню и ставит чайник на плиту, как будто это она здесь дома, а я – гостья.

– Она… Оливия?..

– Инсульт у нее был, у бедняжки.

Я тяжело опускаюсь на стул.

– О нет… – повторяю я. Рози тем временем копошится на кухне, открывает и закрывает шкафы и ящики, словно в поисках чего-то.

– Но пока не насмерть. Крепкая старушенция.

В ее голосе звучит обида.

Ужас немного отпускает.

– Что они сказали?

– Инсульт был ночью. Она на кислороде, хотя я сказала, что ей это ни к чему, но, видимо, мое мнение не имеет значения. Они не уверены, что она выкарабкается, так что вы, наверное, захотите съездить попрощаться.

Я встаю, убираю чайник с плиты и беру Рози за руку.

– Я поеду прямо сейчас, – говорю я. – Нет времени на чай.

– Как хотите. Я бы поехала с вами, да Джем немного прихворнул, – недобрым голосом говорит она, бросая чайное ситечко в раковину. – Если хотите, подброшу вас до станции.

– Не нужно, у меня есть машина, – отвечаю я и вижу, как она поднимает брови.

Я закрываю за нами дверь и поворачиваю новый массивный ключ в новом замке. Я вижу, как Рози смотрит на него, но никто из нас не произносит ни слова: мы обе оцениваем изменившуюся ситуацию. Рука Рози тянется к шее, лицо напрягается. Затем она поворачивается и уходит, похожая на злую миссис Тигги-Винкл, а я иду по тропинке через лес к гаражу, возле которого припаркована взятая в прокате машина.

* * *

Сестры в отделении Феникс встречают меня радостно.

– Ее выписали из реанимации, мы ею очень довольны. Она все еще на кислороде, но уже дышит сама. Похоже на инсульт, и без паралича не обошлось, но она женщина крепкая. Только не очень обольщайтесь, опасность еще не миновала.

Я спешу к боксу, на который они указывают. Шторы задернуты, и Оливия, кажется, спит. Аппараты щелкают и пикают, от них к ее руке тянутся трубки, кислородная трубка лежит поперек лица, в ноздри просунуты маленькие штырьки. Я сажусь на край кровати и беру ее хрупкую руку в свою.

– Оливия?

Ее