Читать книгу - "Ворота к морю - Джейн Джонсон"

Обнаженный мужчина лежит лицом к зрителю, напряженные мышцы его бедер и ягодиц кажутся почти теплыми, осязаемыми, несмотря на полуабстрактный стиль картины. Свет – уверенный золотистый мазок – играет на его бедре. Мужчина лежит на кровати, приподнявшись на локте, и любуется видом из окна моей спальни. Он изображен как какая-нибудь одалиска: экзотический объект желания. Его красоту омрачает лишь пятно на холсте, портящее гладкую кожу под ребрами. А кровать, похоже, та самая, что и сейчас стоит в моей комнате. Декоративные перекладины и шары отполированы до бронзового блеска, в точности повторяющего оттенок его длинной спины.

Ай да Оливия Китто, ай да темная лошадка!

В комнате почти ощущается запах тестостерона, пота и мускуса. Здесь явно только что занимались любовью. В позе мужчины чувствуется томность, говорящая о глубокой удовлетворенности. Ни с того ни с сего я вдруг ощущаю приятную горячую пульсацию внизу живота. Эта картина очень сексуальна! Хочется прямо сейчас забраться на кровать и прильнуть всем телом к этим изгибам мышц, обхватить его руками, прижать его гладкую спину к своей груди, ощутить его плоскую грудь под ладонями. Я представляю, как он поворачивает ко мне голову, улыбается, и у него лицо Реды…

«Ох, Бекки, имей совесть! Не впутывай бедного, ничего не подозревающего водопроводчика в свои эротические фантазии».

Мы с Эдди, вдруг понимаю я, уже давно не спали вместе. Сколько же времени прошло? Я начинаю вспоминать, все глубже погружаясь в прошлое. Не недели – месяцы… А ведь в самом начале нас связывал именно секс. Я помню, как мы впервые спали вместе – на матрасе в его снятой с кем-то на паях студии, в окружении мольбертов, мешков с глиной, холстов без рам, необожженных горшков, запаха уайт-спирита и глазури. Помню, как Эдди целовал меня, и крепкий апельсиновый аромат его любимого парфюма – дорогого «Serge Lutens» – затмил все остальное, как его язык и руки не желали внимать моим возражениям, что еще слишком рано и что мы просто друзья; как он широко раздвинул мне ноги, оставив после себя боль и желание немедленно повторить. Хотя сейчас я не уверена, что это стоило считать сексом по согласию, и, конечно, если бы я не была такой неопытной и внушаемой, мне следовало бы отбиться от него и удрать домой, одной. Но что-то во мне явно тянулось к его ненасытности, к его алчности – после этого не было почти ни дня, когда наши тела не сплетались бы воедино. Пока я не заболела. Но теперь, размышляя об этом, я даже не могу вспомнить, когда мы в последний раз обнимались, не говоря уже о сексе. Похоже, я жила как во сне. Я знаю, что болезнь лишила меня привлекательности, а смертельная усталость после химиотерапии переросла в затяжную серую депрессию. На третий месяц Эдди начал изменять мне. Он даже не особенно старался заметать следы – проскальзывал в дверь в три часа ночи, и от него разило вином, потом и духами. Весь прошлый год я старалась не думать о его предательстве, но сейчас оно бьет меня наповал. Какой порядочный человек побежит заниматься сексом с другими, когда его партнер борется за свою жизнь? Почему я до сих пор вместе с тем, кто так поступил со мной – и не в первый раз, – кто даже не удосужился приехать на похороны моей матери? Рационального ответа на эти вопросы у меня нет. При мысли об Эдди я все еще чувствую мимолетный теплый трепет желания, но ведь этого мало, правда?

Я делаю глубокий вдох, сажусь на корточки, вновь потрясенная, вглядываюсь в картину, написанную с любовью и доверием, и это полотно составляет болезненный контраст с картиной моей собственной жизни.

Кто этот красивый мужчина? Был ли он любовником Оливии? Конечно, был: ее манера письма узнается безошибочно, и он явно не просто натурщик – каждый мазок краски нанесен с восторженным благоговением. Интересно, когда она это рисовала? Я заглядываю на оборотную сторону и обнаруживаю, что даты там нет, только карандашные буквы «ОК» – словно чье-то сухое одобрение или опознавательная метка. Оливия Китто! Я вдруг понимаю, что буквы – это, конечно же, инициалы Оливии. Внезапно в голове у меня всплывает что-то знакомое – я вспоминаю статью, прочитанную много лет назад в журнале «Художник», который выписывал Эдди. В статье, написанной, как показалось мне, напыщенным и самодовольным слогом, говорилось о некоем «художнике ОК». В то время меня позабавило, что кто-то мог взять себе такой псевдоним, чтобы скрыть свою личность от публики. Но ведь смысл творчества, как говорил Эдди, в стремлении к славе. Если публика не знает, кто этот художник, то и ценность его картин невелика. На рынке все держится на бренде и узнаваемости. «Серьезные люди никогда не покупают картины только потому, что они им нравятся», – с усмешкой говорил Эдди. Какое там! Картины – это инвестиции, как золотые слитки и антиквариат, которые можно обменять, когда их стоимость вырастет. Однако «художник ОК», как мне теперь припоминается, все же приобрел некоторую известность. По коже у меня бегут мурашки. Я проклинаю отсутствие мобильного сигнала в Чайналсе: вот вечно со мной так! Не могу даже зайти в интернет и проверить информацию.

Маленькие тайны окружают меня, старательно прячутся где-то в шаге от разоблачения.

Поеду-ка я в Пензанс, позвоню Эдди и попрошу его найти ту статью, а потом уж отправлюсь в Труро! Я аккуратно заворачиваю картины, уношу их в спальню, затем беру сумочку, телефон и ключи и едва успеваю подняться по лестнице, как слышу дребезжание старого дверного звонка – три, четыре, пять раз, – настойчивое и требовательное. Я перегибаюсь через перила и различаю за дверью три фигуры. Это, конечно же, Рози Спэрроу. А по бокам – ее сыновья, Сол и Эзра.

Я сразу понимаю, зачем они пришли. Надо бы спуститься вниз и сурово призвать их к ответу: спросить, на каком основании Рози выкачивает деньги со счета Оливии. Но я сижу на верхней ступеньке лестницы в надежде, что они уйдут. Я слышу, как они что-то бормочут, не повышая голоса. Потом один из мужчин отходит в сторону и исчезает из виду. Я знаю, куда он направился: к черному ходу. Но черного хода в буфетную больше нет – как, собственно, нет и самой буфетной, – а в новую дверь в кухне и во все окна вставлены новые замки – спасибо Мо и Реде. Я сижу, обхватив руками колени, и эйфория по поводу найденных картин вытекает из меня, как вода из прохудившегося ведра.

Кто-то колотит ногой во входную дверь, да так, что стекло дребезжит. Голоса делаются громче. Я вспоминаю слова Эзры о том, что