Читать книгу - "Великий разлом - Кристина Энрикез"

ходила за тряпочками для обтирания, или поправляла подушку, чтобы миссис Освальд могла сидеть прямо, или подтягивала ей покрывало, если миссис Освальд била дрожь. Ада раньше никогда не ухаживала за белой женщиной, но миссис Освальд была совсем не требовательной, как опасалась Ада, редко о чем-нибудь просила и всегда благодарила Аду даже за самый пустячный поступок. Казалось, она была признательна Аде просто за компанию, и в их первое утро она не только поинтересовалась у Ады, откуда та родом, но и, услышав, что она с Барбадоса, с неподдельным интересом попросила:

– Расскажи мне о нем. Я никогда там не была.

Ада описала глинистую почву и как пахнет гибискус, рассказала о шхунах в гавани, которые причаливали к берегу с кордовым лесом на палубах, о трамваях, ездивших по городу, и о рыбных пирогах, но ни слова не проронила ни о маме, ни о Миллисент, ни об их доме у дороги, хотя все время, пока говорила, думала об этом. Ей казалось, что такие личные вещи следует держать при себе. В конце концов, она здесь для того, чтобы делать свою работу. Миссис Освальд слабо улыбнулась и сказала, что все это кажется ей замечательным.

Под конец каждого дня, уже после второго визита доктора, вымыв судно и одев миссис Освальд в ночную рубашку, Ада сидела на стуле с плетеной спинкой в изножье кровати, прислушиваясь к напряженному дыханию миссис Освальд, пока та погружалась в беспокойный сон. Она не могла не думать о Миллисент, которая была так далеко. Не могла не видеть, как она, милостью Божьей, старалась помочь и Миллисент, и миссис Освальд.

Пока что она отправила домой одно письмо, сообщив только, что благополучно добралась и устроилась на работу. Каждый день в полдень к дому Освальдов поднимался почтальон, стройный чернокожий юнец в форменных брюках, закатанных выше щиколоток. Ада понимала, что мамино ответное письмо не успело бы дойти с Барбадоса за неделю, но каждый раз, как приходил почтальон, она сбегала вниз по лестнице, чтобы встретить его. Он всегда ей улыбался и приподнимал свою голубую фуражку, а когда Ада в третий раз выбежала ему навстречу, сказал, что его зовут Майкл и что он американец, но порадовать ее письмом не мог.

| | | | | |

В последний день сентября, ровно в 11:30, доктор Пьер Рено поднялся на холм к дому Освальдов, как поднимался дважды в день всю прошедшую неделю. Работа в частном доме была, безусловно, прогрессом по сравнению с негритянским отделением. Когда Пьер услышал, что Джону Освальду нужен врач, он не упустил возможности примерить новый образ, более приличествующий человеку его происхождения. Этот дом был величавей любого другого из тех, что он видел в Панаме, и, пока Пьер стоял на веранде в свой первый день, ожидая, когда ему откроют, воздух всколыхнул такой приятный тропический бриз, что на мгновение он почувствовал себя счастливым оттого, что оказался в Панаме. И хотя то ощущение давно рассеялось, он все равно был рад приезжать сюда и выполнять важную работу.

Пьер вошел в дом и поднялся по лестнице в спальню. Мэриан Освальд, лежавшая на кровати, бледная как полотно, повернула к нему голову, и Пьер поздоровался с ней. В кресле сидела сиделка, читавшая вслух отрывок из Библии. Увидев его, она перестала читать и положила раскрытую книгу на бюро. Пьер считал, что Библию не следует класть в раскрытом виде, но ни словом не обмолвился об этом. Как и том, что в комнате, обычно полутемной, шторы сегодня были почему-то раздвинуты.

Пьер поставил медицинскую сумку на пол и подошел к Мэриан. Сиделка осталась в комнате.

– Как прошла ночь? – спросил Пьер Мэриан.

– Кажется, я пережила ее, – сказала Мэриан.

Пьер улыбнулся. Чувство юмора – это хороший знак.

– Другого я от вас не ожидал.

Он проверил Мэриан пульс и попросил открыть рот, чтобы снять налет с языка деревянной палочкой. Поднеся палочку к свету, он получше рассмотрел ее, прежде чем убрать в бумажный пакет. Затем Пьер достал стетоскоп, изящную трубку из дерева и латуни, приложил один конец к груди Мэриан Освальд и стал слушать с другого. В первый свой визит он попросил пациентку произнести «и-и-и-и-и-и-и», что помогло ему убедиться в изначальном подозрении и диагностировать пневмонию. Сегодня он пытался расслышать усиленный хрип и потрескивание, трение ржавых легких о грудную клетку. Но не услышал ничего особенного – и это тоже следовало считать хорошим признаком.

– Что вы слышите? – спросила сиделка.

Пьер обернулся, взглянув на нее через плечо. Девушка всегда вертелась рядом во время обследований, задавая вопрос за вопросом: «Какая сегодня температура? Видите что-нибудь новое на этой палочке?» Зачем ей знать такие вещи? Ему их знать было положено, но все, что требовалось от нее, – это принести лед и сменить постельное белье. Если же она не задавала вопросов, то говорила, о чем ее не спрашивали: «Она сегодня ничего не ела, но я попросила Антуанетту приготовить бульон. За ночь она дважды сходила в умывальную». Бессмысленные сведения. Если она не могла сообщить ему о выстилке плевральной полости, о вероятности сердечного тромбоза или о каком-либо другом медицинском факте, ей следовало держать свои мысли при себе. Ему не нравились словоохотливые женщины. Женщина может делиться своими мнениями с дневником, но делиться ими с остальным миром ей не пристало.

– Я слышу легкие, – сказал Пьер.

– И как они звучат сегодня?

Пьер выдавил легкую улыбку.

– Прекрасно.

Поговаривали, что Джон подал запрос на квалифицированную медсестру, но потом увидел на улице, как эта девушка проявила сострадание к какому-то несчастному, и это так подействовало на него, что он взял и нанял ее. Пьер понимал, что Освальд очень нуждался в сиделке и что отчаяние может толкнуть человека на странные поступки, но склонялся к мнению, что Джону было бы лучше дождаться, пока больница удовлетворит его запрос.

Пьер снова повернулся к Мэриан:

– Состояние стабильное. Вы выкарабкиваетесь.

Мэриан несколько раз кашлянула, и девушка встала, чтобы взять таз, но Пьер поднял руку.

– Кашель уже должен быть пустым.

Когда кашель прошел, он убедился в своей правоте. Он встал и начать складывать инструменты в сумку – ему еще предстояло вернуться после полудня, – как вдруг в комнату вошел Джон.

Это был первый раз, когда Пьер увидел Джона с тех пор, как тот принял его на работу неделю назад. Он был одет в белоснежный льняной костюм, а его жесткие каштановые волосы были зачесаны набок. Круглые очки сидели высоко на носу. Пьер встал ему навстречу.

– Джон, это ты? – спросила Мэриан с кровати.

– Да.