Читать книгу - "Великий разлом - Кристина Энрикез"

рассеянным – точил нож, подпиливал ногти, разворачивал газету, словно думал, что сможет почитать, пока она с ним разговаривает, – она останавливалась, смотрела прямо на него и говорила:

– Я бы хотела, чтобы ты мне уделил безраздельное внимание, любимый. Меньшего я не заслуживаю.

Когда она сказала это в первый раз, он посмотрел на нее с недоумением, а она сохраняла убийственно серьезное выражение лица, пока Хоакин не убрал свою ухмылку, не скрестил руки на широкой груди и не сказал:

– Я тебя слушаю.

С тех пор ей пришлось повторить это всего несколько раз. Он уловил суть. С другой стороны, если проблема действительно заключалась в забывчивости, она ничего не могла с этим поделать.

Двадцать четыре года назад они познакомились через общего друга, и поначалу Хоакин не произвел на Валентину особого впечатления. Однако ей понравилось, как он выглядел – дородный и сильный, с вечной улыбкой на лице, – и она сразу же, без малейшего смущения, представила, как ловко он мог бы обращаться с ней в постели. Когда же она узнала его ближе, то поняла, что не ошиблась. В этом отношении он был великолепен, и их любовные утехи отличались такой энергичностью, что напоминали акробатические номера. Эта неистовая страсть в значительной мере и удерживала их брак на плаву.

И она же, слава богу, подарила им сына.

Теперь Валентине было сорок четыре. Последние двадцать лет своей жизни она посвятила своему сыну Орасио. Двадцать лет, потраченных на то, чтобы каждое утро вставать пораньше, варить яйца и нарезать фрукты, застегивать ему рубашки, приглаживать волосы, завивавшиеся за ушами, вытирать ему подбородок, учить хорошим манерам, держать за руку, когда они шли по улицам, оберегать его, стоять у плиты, готовя обеды, полдники и ужины, удивляясь, как много он может съесть, щупать ему лоб, проверяя температуру, баюкать его, пока он не заявил, что уже большой, чистить его одежду, слушать, как он смеется, наблюдать, как он меняется, как растут волосы там, где их раньше не было, беспокоиться о нем, задавать слишком много вопросов, напоминать ему снова и снова убирать свою тарелку со стола, складывать свои вещи и как следует высыпаться, говорить ему, что любит его, несмотря на то, что он корчил рожи и кривился от этих слов. Двадцать лет она отдавала Орасио все – и что теперь? Он ушел и женился. Она ему больше не нужна. В этом и есть смысл материнства, говорила себе Валентина. Вырастить детей, способных к самостоятельной жизни. Хотя, по ее мнению, в этом был подвох, поскольку, становясь самостоятельными, дети неизбежно… уходили от тебя.

Без Орасио ее дни казались бесцельными. Готовить еду только для себя с Хоакином было совсем не то. Гулять по городу одной было совсем не то. Она знала и других женщин, оказавшихся в таком же трудном положении, и иногда выпивала с ними по чашечке кофе, весело щебеча, но все это было не то. Она все отдала своему сыну, а он все забрал – и что у нее осталось?

Валентина встала со своего места у окна и расправила юбку. Баста. Она уже достаточно наплакалась сегодня. Она не собиралась пускаться в размышления о тщете своей жизни без Орасио и грустить вдобавок ко всему прочему еще и об этом. Сейчас не время предаваться размышлениям о таких вещах. И возможно, утешала она себя, все случается не просто так. Возможно, то, что она больше не может служить сыну, дает ей возможность послужить чему-то еще. Ибо хоть Орасио, похоже, больше не нуждался в ней, судя по всему, в ней нуждался ее город.

| | | | | |

К тому времени, как субботний дневной поезд прибыл в Гатун, Валентина уже настроилась на то, что они увидят, когда окажутся на месте. Она перечитала все письма сестры за последний год, и, хотя Рената умела быть лаконичной, а ее письма не изобиловали подробностями, Валентина тем не менее сумела сложить в уме картину произошедшего с тех пор, как она была там в последний раз.

Город и раньше претерпевал изменения. Валентина жила достаточно долго, чтобы помнить, как приехали французы и построили на другом берегу реки заводы. Оттуда весь день валил дым, и много лет все жители Гатуна говорили, что из-за этого у продуктов, которые они выращивают, меняется вкус. Каждый раз, когда ее отец, банановый фермер, срывал банан с коричневыми пятнами, он обвинял в этом дым.

Но она жила недостаточно долго, чтобы помнить то время, когда проложили железную дорогу, хотя и слышала истории о ней. Именно тогда в Панаму хлынули люди, надеявшиеся найти золото и спешившие как угорелые в Верхнюю Калифорнию. По-видимому, существовало три основных способа попасть с Восточного побережья Соединенных Штатов на запад. Один из способов состоял в том, чтобы запрячь лошадь в повозку и проехать три тысячи миль по пересеченной местности, стараясь не сбиться с пути. Второй способ – в том, чтобы сесть на корабль в восточном порту, проплыть вдоль побережья Америки, обогнуть мыс Горн на самой южной оконечности, а затем вернуться на запад, в порт в Сан-Франциско. Этот маршрут был безопаснее, но на него уходило три месяца, что для людей, сгоравших от нетерпения, было очень долго. Третий путь пролегал через Панаму. Можно было отплыть из Нью-Йорка или Нью-Орлеана и двигаться прямо на юг, пока не упрешься в перешеек. Оттуда можно было продолжать путь пешком и на каноэ, преодолев пятьдесят миль по рекам, джунглям и суше, а достигнув другого берега, сесть на второй корабль, следующий через Тихий океан в Калифорнию, к манящему обещанию золота. Маршрут через Панаму занимал всего сорок дней.

«Вавилонское столпотворение» – вот как вспоминал то время отец Валентины. По его словам, каждый день прибывали лодки, а люди, слишком отчаявшиеся, чтобы ждать, пока их доставят на берег, прыгали за борт и шли в воде, держа рюкзаки над головами, словно странные морские существа. На суше они размахивали пистолетами, требуя, чтобы их накормили. Спасаясь от жары или дождя, они бесцеремонно врывались в дома людей и ложились спать на полу. Они крали мулов с ферм и запрягали их в повозки. Они входили в церковь и закуривали сигары от свечей, предназначавшихся для подношений святым. Они сплевывали в грязь табачную жвачку.

«Они с ума посходили от голода, – говорил ее отец. – Мы никогда еще не видели, чтобы люди так себя вели».

Ко времени рождения Валентины люди, жаждущие золота, все еще проезжали через Панаму, хотя прежнего хаоса уже не было. В конце концов североамериканцы проложили железную дорогу через