Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

твое назначение можно рассматривать как… ну, как своего рода «гонорис кауза», без необходимости что-то делать в действительности?

– Ах вот что! К сожалению, нет, дорогая, от «необходимости что-то делать» мне, пожалуй, не отвертеться.

– И когда ваше превосходительство думает отбыть к месту назначения?

– Я ждал тебя. Теперь это уже вопрос дней.

Беатрис вздохнула и отодвинула свой прибор.

– Жаль. Я могла бы поехать с тобой, но, честно говоря, хочется пожить какое-то время здесь. И потом, Доминиканская Республика… – Она сделала гримаску. – Боюсь, это слишком уж на любителя. Хватит с меня перонизма. Послушай, расскажи – как все это здесь происходило?

– Что именно?

– Ну, революция. Много было стрельбы?

– Здесь – нет. Впрочем… Вон, посмотри напротив, видишь?

Беатрис посмотрела через перекресток и только сейчас заметила неубранные до сих пор развалины небольшого трехэтажного дома рядом с баром «Гельвеция».

– Ого! Я и не заметила. Здесь было антикоммунистическое командование или что-то в этом роде, правда?

– Да, штаб-квартира «Альянсы», – кивнул дон Бернардо. – Странные эти субъекты продолжали защищать режим, даже когда сам Перон уже сидел на канонерке. Они держали под обстрелом весь этот перекресток, кончилось тем, что сюда подошел танк и начал стрелять из пушки прямо им в окна. Это было, так сказать, единственное сражение в столице. Ну а в Кордове уличные бои продолжались двое суток, там было сложнее…

– Послушай! – воскликнула Беатрис. – Ты о Пико Ретондаро ничего не знаешь? Он ведь, наверное, уже вернулся, – воображаю, какой лихорадочной деятельностью он сейчас занят.

– Молодой Ретондаро? Да, он вернулся. Приехал ко мне в Кордову накануне всей этой истории. Ему… очень не повезло. Он был тяжело ранен, в первый же день. Пулеметной очередью, если не ошибаюсь. Ему ампутировали руку… левую.

Дон Бернардо кашлянул и оттянул пальцем твердый крахмальный воротничок.

– И вообще врачи ничего не гарантируют, – продолжал он негромко, глядя в окно мимо головы дочери. – Его перевезли сюда на прошлой неделе… До сих пор он вообще считался нетранспортабельным, как это называют. У него сильно повреждены легкие и еще что-то… словом, в грудной клетке.

Беатрис, выпрямившись, смотрела на него расширенными глазами, с выражением скорее недоумевающим, чем испуганным.

– То есть как это – ампутировали руку? – сказала она, пожав плечами, и спросила: – Что же он теперь – совсем без руки?

– Глупый вопрос, дорогая. Если у человека ампутирована рука, то, значит, ее совсем нет.

– Я понимаю, – прошептала Беатрис, вдруг вся как-то съежившись. – Но представить себе Пико…

Дон Бернардо продолжал смотреть в окно, беззвучно барабаня пальцем по подлокотнику. За соседним столиком кто-то придушенным от сдерживаемого смеха голосом рассказывал политический анекдот, часто упоминая имя контр-адмирала Рохаса.

– Ваша проклятая политика, – сказала Беатрис со злой убежденностью. – Неужели все это стоит того, чтобы калечились и умирали самые лучшие? Ведь всегда получается, что подлецы остаются в стороне, а гибнет всегда лучшая часть молодежи…

Она говорила, тоже глядя куда-то в сторону, но сейчас посмотрела на отца и осеклась.

– Папа, тебе плохо?

– Нет-нет, нисколько, – отозвался дон Бернардо. – То есть я хотел сказать… Я просто устал, Дора. Ты хочешь еще чего-нибудь? Нет? Тогда поехали домой. Я тебя отвезу и сам должен буду отлучиться на несколько часов… Мы договоримся, где встретиться, чтобы пообедать…

Он встал, расплатился с подошедшим официантом и предложил дочери руку. Беатрис почувствовала, что на этот раз за привычной отцовской галантностью скрывается слабость, стремление почувствовать поддержку; ее охватило смешанное чувство жалости и панического страха.

– Если ты устал, я поведу машину, – сказала она. – Правда, папа, мне очень хочется. Я так давно не садилась за руль!

– Я еще не инвалид, чтобы меня возила дочь, – отказался дон Бернардо.

Пожалуй, она напрасно встревожилась. Сидя сейчас рядом с отцом и поглядывая на его руки, уверенно лежащие на руле, Беатрис подумала, что приступ мгновенного и панического страха был необоснованным. Просто ее ошеломили новости, это страшное известие о бедном Пико. Понятно, что и папа не относится к этому спокойно. Он изменился в лице – она даже подумала, что ему плохо. Именно тогда, когда она сказала о жертвах среди лучшей части молодежи. А что, если он – один из руководителей восстания в Кордове – чувствует себя ответственным за все эти жертвы?

Беатрис покосилась на отца, словно разглядывая незнакомое лицо. Он сидел выпрямившись, в немного напряженной позе, как всегда за рулем; удивительное, в сущности, лицо, смешавшее в себе черты ученого и конкистадора. Или она никогда этого не замечала раньше, или что-то новое появилось в нем за этот последний год. Седые и аккуратно подстриженные усы и бородка – это все очень профессорское, так же как и лоб, которого сейчас не видно под шляпой. А вот как эта шляпа надвинута и как смотрят из-под нее глаза – в этом есть что-то даже пиратское. Бедный папка! Не пиратское, конечно, но что-то такое… Шляпа? Что ж, папа всегда умел быть элегантным, и если уж он надевает шляпу под таким углом, то можно быть уверенной, что именно такой угол и является самым distingue, а взгляд у человека всегда становится немного пиратским, когда он ведет машину по такой улице, как Коррьентес. Нос – другое дело, этот большой и горбатый нос ничем уже не объяснишь, он, несомненно, достался от первых Альварадо. Dieu merci, она своим носом обязана предкам по материнской линии, скорее всего каким-нибудь японцам. Действительно, откуда бы в семье носатых Альварадо взяться такому ничтожному носу…

Дело, конечно, не в носах. Почему всегда думаешь о ерунде, когда нужно думать о важном? Может быть, у папы это в характере, такое раздвоение. Доктор Джекилл и мистер Хайд. Доктор Альварадо и кондотьер Коллеоне. Впрочем, кондотьер – это совсем другое. Скорее – конкистадор. Один из тех, кто шел в джунгли со шпагой, и не ради наживы. Ради мечты, как Понсе де Леон. Но бросить на карту свою жизнь – это одно. А жизни других? Жизни тех, кто тебе доверился? Что, если он действительно обвиняет себя в том, что произошло с бедным Пико?

Занятая своими мыслями, Беатрис не заметила, как они пересекли Кальяо. На авеню Пуэйрредон дон Бернардо повернул направо.

– Сейчас можем заехать навестить Хуан-Карлоса, – пошутил он. – Он будет рад тебя видеть и, несомненно, оценит твое последнее mot…

– Какое это? – рассеянно спросила Беатрис.

– Ну, относительно того, что на фоне сволочи Хуан-Карлос выглядит настоящим кабальеро…

– Я так не сказала! Послушай, папа, в том, что случилось с Ретондаро… ну и вообще в жертвах этого восстания – пойми меня правильно, вопрос может показаться бестактным, но мне самой очень больно, – в этом всем ты не чувствуешь какой-то доли своей вины?

Дон Бернардо молчал, словно не расслышав вопроса. Они миновали площадь с псевдоготическим зданием инженерного факультета и свернули на Лас-Эрас. «Здесь