Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

еще пять минут – и ты бы меня не застала, мы едем с Качо куда-нибудь потанцевать! Не хочешь с нами? У нас сейчас сидит мой кузен, курсант военного колледжа. Бедняга остался без девушки, сидит мрачный и дует виски. Выручи его, Би, он, знаешь, танцует как бог…

– Прости, Норма, сегодня не могу. Я…

– Ой, как жаль, Би, дорогая. А ты знаешь, что я тебе расскажу про эту тихоню Хэйди? Вообрази, в Мирамаре…

Норма сделала многозначительную паузу. Воспользовавшись этим, Беатрис торопливо сказала:

– Прости, мне некогда. Я хотела спросить – ты не одолжишь мне машину на несколько часов? Мне очень нужно съездить в одно место, а наша занята…

– Ну конечно, Би, что за вопрос, ведь я тебе говорила – в любое время…

– Спасибо, Норма, так я зайду?

– Ага, приходи, я скажу Антонио, чтобы приготовил. Так ты никак не хочешь на танцы? Как жаль, Би, дорогая, боюсь, что не смогу тебя встретить – Качо уже полчаса как торопит. Ой, ты непременно приезжай завтра, я тебе расскажу про Хэйди, вообрази, она завела себе купальник «бикини» – совсем ничего нет, одни ленточки – и так кокетничала с…

– Хорошо, Норма, потом. Не забудь предупредить Антонио, я зайду через несколько минут.

Беатрис повесила трубку.

Подойдя к высокому новому дому, где Линдстромы занимали целый этаж, она убедилась, что Норма не забыла о своем обещании. Ее маленький «фиат» уже стоял у выезда из подземного гаража, лакей в желтой полосатой куртке похаживал около, крутя на пальце ключи.

Всю дорогу она старалась не думать о том, что произойдет в «Бельявисте». Она увидит Джерри, и все. А потом… Все равно, теперь уже она не остановится ни перед чем.

Только когда впереди показался знакомый столб с повернутым вправо указателем, ее вдруг охватил страх. Она провела машину через мостик и затормозила, глядя на темнеющие впереди эвкалипты. Ты еще можешь повернуть назад. Подумай еще, пока не поздно. Пока еще есть последняя возможность…

Нет, этой возможности уже нет. И ты это знаешь. Теперь уже поздно думать о благоразумии, о собственном достоинстве, о чести фамилии Альварадо. Теперь уже ничто не зависит от тебя, тебя уже вообще нет – есть только твоя любовь, в жертву которой ты сейчас принесешь все. Все без остатка.

С минуту она сидела неподвижно, закрыв глаза и беззвучно шепча слова какой-то молитвы. Сзади, по шоссе, с ревом пронесся автобус. Точно разбуженная этим шумом, Беатрис вздрогнула и включила мотор.

Вернувшись к Линдстромам, она сдала машину, ровным тоном извинилась перед Антонио за беспокойство и пошла по улице, не разбирая дороги.

Лицо ее казалось совершенно спокойным. Но это не была та маска деланого безразличия, которую всякая уважающая себя аргентинка носит на улице в защиту от приставаний фланирующих бездельников; лицо Беатрис окаменело от горя. Четко постукивая каблучками, она шла своей прямой и чуть колеблющейся походкой, и ей хотелось разорвать на себе одежду, упасть наземь и биться лицом о желтые плитки тротуара, крича от боли, от кошмарного сознания никогда не поправимой ошибки.

Никогда! Что сказал этот садовник о скором возвращении Джерри? Что он может знать? Джерри никогда не вернется, они никогда больше не увидятся на этой земле, и все потому, что ты побоялась преступить запрет, послушная дочь Церкви! Тебе запретили, и ты всю эту неделю покорно сидела у себя в комнате, зная о чужих страданиях и ничего не делая, чтобы их облегчить. Гордись теперь своей твердостью, своим послушанием…

Вчера, позавчера – все эти дни – Джерри был один, страдал в одиночестве, терзаемый своими предчувствиями. А у тебя не было такого же предчувствия? Ты не чувствовала все эти дни слепого ужаса перед чем-то неизвестным, которое неотвратимо на тебя надвигается? И ты не чувствовала, что это каким-то образом связано с Джерри?

Ты все это чувствовала, знала, но тебе сказали «нельзя» – и ты покорно остановилась, предала любимого в его смертельном одиночестве. Предчувствие может обманывать, но не тогда, когда оно возникает одновременно у двоих. Они никогда больше не увидятся. Никогда!

Сама не зная как, Беатрис очутилась у Клуба католической молодежи. Черная «ланчиа» стояла перед подъездом; Беатрис взглянула на нее, так же спокойно поднялась по лестнице и вошла в зал.

– Салюд, коллега! – закричал вышедший из боковой двери Пико. – Наконец-то я тебя поймал, помнишь наше пари?.. Что с тобой? – испуганно спросил он, подойдя ближе.

– Ровно ничего, – ответила Беатрис. – Падре Гальярдо здесь?

– Кажется, здесь… Да, он там, в той комнате. Дорита, тебе что, нехорошо? Что у тебя за вид?

Беатрис, не отвечая, прошла мимо него; в эту минуту в глубине зала распахнулась дверь, и она услышала голос своего духовника – звучный, богатый интонациями, великолепно модулированный голос умелого оратора. Держа под мышкой портфель – очевидно, он уже собирался уезжать, – падре Гальярдо вышел из комнаты в сопровождении группы молодых людей. Группа остановилась. Обернувшись к своим слушателям, падре продолжал говорить не допускающим возражения тоном:

– …Кроме того, вам всем должно быть известно, что его святейшество облек монсеньора Степинца кардинальским саном. Может быть, кто-нибудь из вас считает себя более безошибочным судьей в вопросах христианской совести, нежели святой отец? – Голос его, усмехнувшийся добродушной насмешкой, стал вдруг режуще-властным. – Роль, которую монсеньор Степинец играл на Балканах во время Второй мировой войны, упомянутым решением Святейшего престола одобрена и ретроспективно поддержана, и здесь неуместны какие бы то ни было дискуссии. Его эминенция кардинал Степинец не пытался «возродить тактику Варфоломеевской ночи», как здесь чрезвычайно остроумно выразился наш молодой друг, а всего лишь призвал верных сынов Римской католической церкви мечом защитить ее от посягательств со стороны сербского населения Югославии, зараженного ересью православия и атеизмом. Если в этой священной борьбе и были допущены какие-то эксцессы, Церковь первая об этом скорбит, ибо – как вам известно – Ecclesia abhorret a sanguine[53]. Повторяю, я крайне неприятно удивлен тем, что этот вопрос мог вообще возникнуть и дебатироваться в среде молодых католиков…

Падре Гальярдо коротко кивнул в знак окончания беседы и направился к выходу. Беатрис сделала несколько шагов наперерез ему и остановилась посреди зала. Падре улыбнулся и подошел к ней.

– Рад тебя видеть, Дора Беатрис, – приветливо сказал он. – Ты, очевидно, ко мне? У меня, правда, не так много времени, но… – он откинул рукав сутаны и посмотрел на часы, – четверть часа я смогу тебе уделить. Пройдем ко мне в комнату, дочь моя…

Он пошел к двери, из которой только что вышел.

– Реверендо падре[54], – сказала Беатрис звенящим голосом.

Духовник обернулся к ней и снова остановился, нетерпеливо шевельнув бровью.

– Я думал, ты хотела со мной поговорить?

– Да, падре. Но я хотела сказать вам только одно. Я сейчас