Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

«Примечательно, – напишет в своих мемуарах Гортензия, – что человек столь великих достоинств, всю жизнь трудившийся ради возвышения и обогащения своей семьи, даже после смерти не заслужил ничего, кроме омерзения». То есть вместо раскаяния – поскольку дальнейшая жизнь этой женщины, почитавшейся первой красавицей мира, стала беспрерывной чередой несчастий, – племянница кардинала возьмется оправдывать подобное поведение «тем невероятным страхом, в котором он нас держал, своей крайней молодостью и бесчувствием, какое столь грандиозное изобилие и процветание порождают в людях этого возраста». Слова Гортензии вызывают отвращение, но я могу их понять. В обмен на миллионы Мазарини отнял у нее жизнь. Моя реакция была не столь вульгарной, а вот радость и неблагодарность – ничуть не меньшими.

Эльпидио, напротив, с искренним беспокойством наблюдал закат кардинала, а после – и его мучительную агонию. Должно быть, понимая это, Мазарини адресовал ему одно из последних своих писем. Аббат несколько дней оплакивал хозяина, безутешный, словно сирота или невеста, потерявшая суженого. Он любил этого человека, повторяя: «Не стоит с ним встречаться, если хочешь однажды возненавидеть», – даже когда пытался перевернуть всю жизнь, избавившись от этих уз. Однако в ответ не получал ничего, кроме новых распоряжений и обещаний «посмотреть по обстоятельствам». Только из завещания Эльпидио узнал, что его любовь была взаимной.

Мазарини вверил судьбу своего доверенного римского агента королю Франции, попросив не забывать аббата Бенедетти. И Людовик XIV, к великому неудовольствию папы и всего римского двора, не только подтвердил его прерогативы, но и принял на службу, присвоив титул агента короля Франции. Министр Кольбер открыл ему доступ к прежде эфемерным доходам от нормандского аббатства Омаль, которое впоследствии, для пущей надежности, заменил на монастырь Пресвятой Богородицы в Лонге, в епархии Байе. Узнав об этом, Эльпидио позвал меня в лоджию и, указав на холм на том берегу Тибра, заявил, что есть время мечтать и время действовать. И оно настало.

Вот уже несколько лет он владел десятью участками с виноградником на вершине Яникульского холма, неподалеку от ворот Святого Панкратия, – как раз по соседству с тем местом, где племянник Иннокентия X, Камилло Памфили, отвергнув смелый проект Борромини, заказал Альгарди виллу, отделанную Гримальди в классическом стиле. С другой стороны владения Эльпидио выходили к виа Аурелия, что сразу за ними, от развилки, сворачивала к морю. А буквально через дорогу располагалась одна из лучших римских остерий, где столы сервировали под перголами в саду. По виа Аурелия в направлении города тянулись повозки с рыбой, и кухня не простаивала. За этими столами можно было встретить не только местных крестьян и виноделов, но и благородных синьоров, приезжавших в каретах. И вот однажды, запив жареного сибаса освежающим «Лакрима Кристи»[94], вкус которого он нашел весьма тонким, аббат поинтересовался, где производят это вино, и трактирщик указал на рубиновые гроздья из виноградника напротив. Так Эльпидио узнал, что поместье выставлено на продажу.

Располагалось оно в потрясающем месте, что высилось над городом и могло похвастать видом на все четыре стороны, от горы Велино до Кастель-Гандольфо и дальше, до самого Тирренского моря. На этом холме, где пока росли лишь ряды виноградных лоз, мы с ним и выстроим наш дом. Не для того, чтобы поселиться там вместе – в этом нам будет отказано до конца наших дней, – а чтобы произвести на свет ее. Виллу, что будет носить женское имя: Бенедетта. Вилла Бенедетта станет нашей дочерью.

Мастерскую мне выделили на первом этаже: на втором, господском, жил теперь – вместе с Эльпидио и синьорой Лючией – Гауденцио Бенедетти. Младший брат привез в Рим молодую женщину, которую представил как свою жену, хотя на это звание она никак не тянула. Пышногрудая блондинка с изумрудными глазами, достаточно разумная, чтобы не выглядеть полной дурой, с вечной скучающей улыбкой на губах, алых, как цветок граната. Общались мы нечасто, поскольку не слишком-то доверяли друг к другу. Впрочем, она была не из тех женщин, что нахваливают вас в лицо, но бранят за спиной. И сразу откровенно сказала, что жизни вроде моей не представляет. Женщина без мужа и без детей! Нет, неплодной смоковнице должно быть срубленной[95].

Сам Эльпидио был бы рад избавиться от непутевого брата – всучить пару монет да найти какое-нибудь занятие подальше от Рима, как он всегда и делал. Однако Гауденцио заявил, что оставил военное ремесло: он с честью сражался за Францию под Авиньоном, искупив ошибки молодости, пора наконец пожить в свое удовольствие. Отвергнув иные предложения, он, как последний паразит, готовился жировать за счет брата. Чего и следовало ожидать. Бывший монах, бывший придворный, бывший солдат, тучный, с козлиной бородкой, черными как смоль глазами и желтушным лицом, Гауденцио прекрасно знал мир. Дыма без огня не бывает. Нас он раскусил с первой же встречи.

Однако и я его раскусила. Несмотря ни на что, мы не стали врагами. Гауденцио Бенедетти поступал так, как не осмеливался поступить Эльпидио. Он ослушался отца, желавшего сделать из него монаха, Мазарини, желавшего, чтобы он стал придворным, и брата, желавшего ему смерти. Гауденцио вел бурную, беспорядочную жизнь, заработал немало отметин на своем нездоровом теле и неустойчивом разуме, был подвержен навязчивым мыслям и приступам неистовой ярости, но никому не позволял навязывать ему судьбу. Его прошлое, так смущавшее Эльпидио, мне, напротив, казалось достойным уважения. А ему – мое. Он ни разу не допустил ни малейшего намека в мой адрес и всегда вел себя как человек благородный.

Порой мы непринужденно беседовали о необычных лабиринтах, которые нам случалось исследовать: он рассказывал о закоулках Венеции, я – о римских катакомбах. А как-то летним вечером, прихлебывая на лоджии горячий шоколад с померанцем и корицей, он заявил, что надеется унаследовать виллу, которую мы с его братом проектировали. Вещи принадлежат не тем, кто их создает, а тем, кто применяет их по назначению. А уж Гауденцио нашел бы ей применение.

Теперь время принадлежало нам. Мы больше не крали его у других, не растрачивали впустую. Несколько месяцев, пока мы с Эльпидио придумывали виллу, выдались просто восхитительными. С наших губ то и дело слетали слова «туф», «пемза», «пуццолан», «известь», «кирпич». Недвижная материя обретала жизнь. Мы вдвоем – наконец-то – приносили в этот мир что-то новое.

Но отныне наши задумки не ограничивались чертежами. В прошлом Эльпидио не раз пытался предлагать хозяину какие-то проекты. Будучи в курсе всех дел, он потакал кардинальским амбициям, а порой и предвосхищал их. Когда в сентябре 1660 года гороскоп напророчил, что Мазарини осталось не более пяти месяцев (астролог оказался весьма точен, ошибившись всего на тридцать дней), тот смирился с мыслью о смерти