Читать книгу - "Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко"

зайцы, даже самые именитые вояки, а зеленые новобранцы, что еще вчера жали пшеницу, смело шли навстречу опасности.

Мой брат, склонившись к шестерням лебедки, крутанул колесо, проверяя, хорошо ли смазан механизм. Базилио я пригласила сама – и даже представить не могла, что пожалею об этом. Прелаты, окружавшие аббата Бенедетти, посчитали человека по фамилии Бриччи моим мужем. Правду сказать, так думали все. Он был моим мужем даже для жителей квартала Понте: человеком, который ежедневно меня провожал, с которым мы посещали церковные концерты, а в карнавальную неделю – представления в мастерских художников и дворцах придворных врачей. Его считали художником-интеллектуалом, по большей части праздным, ревнивым, властным и таким же эксцентричным, как его отец. Парой мы были для всех, включая священника прихода Святого Власия, нечасто нас видевшего. А появление – уже много лет назад – в нашей семье Джустины только закрепило это недоразумение. Ходившие к мессе по воскресеньям считали нас счастливыми родителями образцовой дочери: сдержанной, вдумчивой, всегда улыбчивой. «Какая гармония, – с восторгом восклицали они, – вы лучший пример для тех семей, что соединены одной лишь выгодой, если не злобой».

Базилио и сам считал себя настоящим отцом племянницы с тех пор, как Рутилио сбыл семилетнюю старшую дочь с рук, а после, два года спустя, когда Альбина родила еще и решительно настроенную выжить Маргериту, не стал возвращать Джустину, чтобы та помогала матери заботиться о доме, новорожденной и о нем самом, но взял из приюта Святого Духа девятнадцатилетнюю сироту Антонию. Причины такой подмены были очевидны всем, кроме самой Джустины, которая с готовностью переехала к нам. Она любила бабушку и обожала дядю Базилио, а тот, в свою очередь, обожал ее – невзрачную, веснушчатую, со спутанными как пакля волосами, с детства понимавшую, что она – всего лишь обуза. В отличие от родного отца, мой брат никогда не поднимал на нее руку: раздражительный, вспыльчивый со всеми прочими, с ней он был терпелив и ласков. Именно Базилио, а не Дандини, воспитал Джустину и дал ей образование: она не видела причин ему отказать.

Во время церемонии мой брат стоял в стороне, но теперь мастер и каменщики обращались именно к нему, как будто отвечали перед ним, а не передо мной. Архитекторша – подобного слова они даже произнести не могли.

Я сама придумала его в тот день, когда мастер Бераджола зашел ко мне домой вместе с нотариусом, чтобы получить пятьсот скудо аванса и подписать спецификацию. Составленная Эльпидио под мою диктовку, она включала шесть страниц инструкций. Но как обозначить себя в контракте? «Синьора Плаутилла Бриччи» – слишком скромно. «Художница Академии Святого Луки» – опасно, поскольку со всей очевидностью дает понять, что я специализируюсь совсем в другом искусстве. Архитектор – точно нет, слишком уж нелепо звучит. Женщина-скульптор – скульпторша, женщина-гравер – граверша. Следовательно, я – архитекторша.

О том, что этот проект – мой, не знал практически никто. Своим гостям аббат представил меня просто как синьору Бриччи, свою придворную художницу. Не знаю, сохранилась ли эта традиция и по сей день или угасла, когда прошел звездный час меценатства. В том веке, что мне довелось увидеть, каждый кардинал, епископ или аристократ, называвший себя любителем искусства, непременно имел на службе художника. Тот считался самым высокопоставленным среди работников физического труда (конюхов, судомоек, лакеев) и самым незначительным среди слуг квалифицированных (гардеробщиков, камердинеров, секретарей, счетоводов). Ему поручали любые необходимые для дворцов работы: гербы, портреты, картины, реставрацию, украшения для карет и носилок, внутреннюю отделку и даже благоустройство сада. Как правило, хозяева принимали художника в дом и потому делали ставку на молодого человека в начале карьеры, с которым заключали контракт на исключительной основе, а кому-то другому предоставляли его лишь в том случае, когда это способствовало повышению престижа художника – и его покровителя. Я была далеко не в начале карьеры, немолода и никак не могла жить в доме Бенедетти. Я лишь перенесла туда мастерскую – однако предоставила аббату исключительные права и обязалась хранить верность. Для всего мира это стало нашим брачным контрактом.

Впервые затворив за собой дверь мастерской, я вдруг почувствовала себя ужасно одинокой. У меня никогда не было собственного места для работы: стол, альбомы, инструменты и мольберт я делила с отцом, братом или зятем. Пытаясь разместить бумагу, кисти, перья, ступку и зуб кита из Санта-Северы, я с тоской и сожалением думала об отце. Он не одобрил бы моего решения. «Придворная художница»… Бриччо не преминул бы заметить, что я сама нацепила на себя ошейник, в то время как он предпочел бы остаться бродячим псом, ведь птице куда лучше в лесу, чем в клетке. Но отец был мужчиной. И я долго мирилась с тем, что он для меня выбирал. А потом пошла своим путем. Он даже приданым меня не обеспечил: я все создала сама – своими знаниями, своими мыслями. И мужа себе выбрала сама. Он, правда, не предлагал мне руку и сердце, не дал своей фамилии, но был «вожатым» в нашем совместном путешествии. Я же была его щитом, его волнорезом – той, что помогала ему решиться на невозможное. Он вел меня в глубины морей. Что это, как не любовь?

Наш «брак» – точнее, наем – был делом недавним. При жизни Мазарини Эльпидио ни за что не связал бы свое имя с моим – даже посредством контракта. Здоровье кардинала ухудшалось уже несколько лет: его поддерживала только мечта стать папой. Когда Александр VII заболел, Мазарини решил было, что уж теперь-то тиара от него не уйдет. Однако Киджи поправился, и кардинала это подкосило. Он понимал, что Людовик XIV, теперь уже взрослый, больше не нуждается в опеке, и, вероятно, чувствовал, что время его так или иначе истекло. Последние письма Мазарини были проникнуты горькой меланхолией и внезапной усталостью. Он размышлял о том, чего достиг, о тех усилиях, которых это ему стоило, и признавал, что все его успехи – лишь пыль и прах. В марте 1661 года Эльпидио был, пожалуй, единственным человеком в мире, не считая Анны Австрийской и французского короля, кто оплакивал кардинала: даже его слуги – и те шумно и бесстыдно праздновали эту смерть.

Младшие племянницы Мазарини, после победы над фрондой и возвращения в Париж вызванные им во Францию, где они в 1653 году воссоединились с сестрами Олимпией, Витторией и кузиной Анной-Марией – теми самыми, кого много лет назад сопровождал Эльпидио, – а также единственный оставшийся в живых племянник, Филиппо, не скрывали облегчения. Тягостная агония дяди так им наскучила, что в ожидании его кончины они швыряли из окон дворца пригоршни монет – просто из удовольствия взглянуть, как дерутся во дворе слуги. А едва узнав о смерти кардинала, Мария, Филиппо и Гортензия Манчини, племянницы и племянник, которым было предначертано