Читать книгу - "Испытание воли - Владимир Александрович Сухинин"

удивилась Франси. — Я вон засиделась в девках, и в шестнадцать годков батюшка выдал меня за старого пердуна.

— А сколько ему было?

— Кому, ваша милость?

— Этому старому пердуну?

— Тридцать восемь, милорд.

— Вот это самый хороший возраст для мужчины, чтобы жениться. А девушка в шестнадцать лет тоже еще юна.

— Да что вы такое говорите, милорд, может, это у вас там, у сармитов, девки поздно выходят замуж, а у нас в шестнадцать уже двоих детей женщина имеет. И женщина в шестнадцать мудрее мужика в сорок. Ему что нужно? — возмущенно воскликнула Франси. — Гулянки и выпивка. А на нас весь дом держится. И детишки, и хозяйство… Мой-то все на войне был. Там ему хозяйство и отбили. Теперь вот деток у нас нет. — Франси всплакнула и вытерла слезы тряпкой, которой протирала стол.

— Не может быть, — не поверил Антон. — Просто ты не хотела иметь от него детей.

Франси встала как вкопанная, ее глаза округлились, она отвернулась и тихо произнесла:

— Тоже скажете. — И убежала на кухню.

— Вы, сэр Антей, в точку попали, — сказала молчавшая Нидзела.

— А ты-то откуда знаешь? — спросил Антон.

— А у Нидзелы дар видеть, что люди скрывают, — ответил за шерку Ляпа. — Ее поэтому со мной отправили. Ее не обманешь.

— Да? — удивился Антон. — Это хорошо…. И что, ты Нидзеле уже обещал посвататься? — Ляпа порозовел, кинул взгляд на женщину, повозился и ответил:

— Я еще думаю. Вопрос непростой… Он требует…

— Он хочет, но боится, — пояснила шерка. — Я не тороплю, — и обворожительно улыбнулась Ляпе. Обворожительно по меркам шеров — ее усики над верхней губой стали реже от широкой улыбки. Антон знал — когда шерка входит в средний возраст, у нее появляются усики, что говорит о ее зрелости.

— Ну дай-то бог, — машинально произнес Антон и прикусил язык. Оба шера удивленно на него посмотрели. — Я это так, просто сказал, не обращайте внимания, — постарался сгладить неловкое впечатление от своих слов Антон.

* * *

В Бремельдорфе стало смеркаться рано. Сказывались осеняя погода, низко зависшие тучи и морось.

Старуха привела мальчика в свой дом. Вернее, это был подвал небольшого дома, где ютились бедняки, на окраине города, у городской стены. Недалеко от дома располагались лавки старьевщиков, просили милостыню нищие, валялись отбросы, за которые дрались собаки. Риздар на все это не обращал внимания.

— Тебя как зовут, малец? — спросила она, накрывая стол и ставя крынку с кислым молоком, серый отрубной хлеб бедняков, головку козьего сыра. — Ешь.

— Я Риздар. Спасибо, я не голоден, — ответил Риздар.

Он никак не мог отойти от случившегося: гибель сестры и тетки словно выжгла в нем что-то теплое, что он ценил и любил. Сейчас в его сердце тлел пепел былых чувств и любви. В этом пепле рождалась ненависть к тем, кто убил любимых ему людей. Бабка это видела и просто сказала:

— Я знаю, что тебе плохо, но ты должен набраться сил, мой мальчик. Для того чтобы иметь возможность отомстить, нужно иметь силу духа и плоти. Ешь. Их уже не вернешь, но надо всегда помнить, кто виноват в их гибели. Мать Ночи нам поможет.

Мальчик поднял голову и прямо посмотрел в глаза старухи. Помолчал и спросил:

— Мать Ночи?

— Да, мой мальчик, она не бросает своих детей и помогает им. Ты имеешь дар и поэтому в опасности. Рассветные ищут таких и сжигают на кострах или заражают их паразитами. Только Мать Ночи может защитить тебя от их кровожадности. Серые твари, что служат госпоже Заката, нам не помощники, они убивают и правых, и неправых. Ты хочешь отомстить?

— Хочу, — еле слышно произнес Риздар.

— Тогда поешь, и мы пойдем туда, где тебя примут.

Риздар вздохнул и почувствовал острый голод — он весь день ничего не ел. Разломал хлеб, взял кружку с кислым молоком, кусок сыра и стал жевать. Новые чувства стали расти, вытесняя те, что жили в нем раньше, его сердце покрылось тонкой, но прочной пленкой отчужденности, и ему стало легче.

Старуха это увидела и усмехнулась. Когда Риздар насытился, она позвала его за собой. Они ушли недалеко, спустились в городскую канализацию, прошли мимо двух громил звероватого вида. Те узнали старуху и поздоровались с ней.

— По-здорову, матушка Тармила, кого привела?

— Одаренного. Его семью сожгли на постоялом дворе закатные.

— Это на Соляной площади который? Где появились чужаки?

— Да, — кратко ответила старуха и нахмурила брови. Мужики увидели ее недовольство и поспешно проводили словами:

— Проходи. Верный отец Тужбан сейчас не занят.

Старуха крепче ухватила мальчика за руку и повела дальше. На стенах коптили редкие факелы и тускло освещали проход. Из коллектора они вышли в узкий коридор и свернули налево, поднялись по неширокой лестнице и остановились у двери. Рядом с ней сидел на скамейке еще один крепкий мужчина в простой крестьянской одежде с ножом на поясе.

— Приветствую тебя, славная Тармила, с чем пришла? — по-доброму улыбаясь, спросил чернобородый мужчина.

Из-под черных густых, сросшихся на переносице бровей его глаза внимательно смотрели на мальчика. Взгляд был жестким, безжалостным и не соответствовал его улыбке. По спине Риздара пробежал неприятный холодок опасности.

— Привела отрока, он одаренный и просит защиты у Матери Ночи.

— Славное, доброе дело, спасать невинных, сестра. Я доложу отцу Тужбану. Подождите, — мужчина скрылся за дверью и вскорости вернулся. — Проходите. Отец Тужбан примет вас.

Мальчик шел настороженный. Он понял, что попал в притон к темным, о которых люди в страхе шептались по углам

Они вошли в комнату, освещенную масляной лампой, подвешенной к потолку. Над головой навис низкий свод, он давил и создавал мрачную атмосферу помещению. Риздару показалось, что даже воздух здесь был пропитан тяжестью погоста, и непроизвольно стал задыхаться.

Убранство комнаты можно было назвать дорогим и даже шикарным: шкафы из красного дерева, стол из того же материала, кровать, а в углу небольшой постамент, на котором стояла обнаженная фигура женщины из черного дерева. Фигура была сделана схематично и даже уродливо — большой живот, отвислые груди, толстые ноги. У ног статуи лежали засушенные цветы болотника, источающие пряный медовый аромат. Напротив статуи стоял на коленях мужчина в черной рясе, подпоясанный простой веревкой. Мужчина поднялся