Читать книгу - "Сделка - Лейла Фэй"

и отводит глаза. Холодный взгляд скользит от Даги к Мирославу и останавливается на Яромире. Она скалит зубы и рычит, словно дикий зверь, и парень вздрагивает.

– Я так долго ждала этого, – говорит женщина тихим голосом, который зловеще разносится в холодном воздухе.

Она вскидывает руки высоко над головой, и между деревьями проносится мощный порыв ветра, треплет ее волосы, хлещет меня по лицу. Женщина ухмыляется, выражение лица становится каким-то древним и пугающим, но все, что я чувствую, – это благоговение.

Она могущественна, эта женщина. Могущественнее любого смертного, которого я встречала, и даже большинства богов из сказаний. Она повелевает огнем и ветром – уже двумя стихиями.

Если я выживу, хочу быть такой, как она.

Затем женщина резко взмахивает обеими руками в воздухе, и я понимаю, что она повелевает кое-чем еще.

Мои мучители падают на землю, их тела тут же бледнеют и становятся похожи на рассыпающиеся кучки пепла в форме человека.

Эта женщина повелевает самой смертью.

Ветер стихает. Лес вокруг погружается в жуткую тишину, и я слышу лишь собственное дыхание.

К горлу подкатывает тошнота, и я отворачиваюсь. Такого я никогда не видела, это очень странно. Ни одно человеческое тело не может вот так взять и рассыпаться.

Но когда я смотрю на женщину, то вижу на ее лице широкую, торжествующую улыбку.

– Они даже не сгниют и не удобрят землю, – говорит она с жестоким удовлетворением. – И не попадут в Навь. Их души рассыплются в прах.

Женщина поджимает губы и дует долго, словно на горящую свечу. Я бросаю взгляд на белые тела, и меня мутит, когда они превращаются в пыль и взмывают в воздух, разлетаясь по лесу. Словно дыхание этой женщины – мощный ветер, развеивающий их останки.

Это ужасно, если то, что она сказала, – правда. Лишить души Нави – это суровейшее наказание. Но, несмотря на мой ужас, сердце стучит от благодарности. Она отомстила за меня.

И они это заслужили.

Когда от тел не остается и следа – вся белая пыль унесена в ночь, – взгляд женщины возвращается ко мне.

– Ну и ну. Неужели я и правда была такой перепуганной малышкой? Давай-ка вставай, дай взглянуть на тебя. Ты определенно отличаешься от того, какой я себя помню. Надо же, как многое кажется другим, если смотреть издалека.

Я не могу двигаться, только рот раскрываю от изумления. Что такое она говорит? И все же чувство, что я ее знаю, становится сильнее, когда женщина подходит ближе и садится на корточки передо мной, поднимая руку, чтобы убрать волосы с моего лица. Ее прикосновение прохладное и нежное.

А глаза – такие же, как мои.

– Я не могу встать, – говорю я, стуча зубами и все еще отказываясь верить в происходящее. Внезапно я понимаю, насколько замерзла и напугана. – Я ранена.

– Ранена? – спрашивает женщина с игривой улыбкой, указывая на мой живот.

Я смотрю вниз. Ножа нет. Нет ни крови, ни боли. Моя рука прижата к животу, но в ткани под ней нет дыры. Словно ничего не произошло.

– Ты исцелила меня, – говорю я, с изумлением поднимая взгляд. – Я не умру?

– Конечно не умрешь, – фыркает она. – Иначе как бы ты выросла и стала мной?

Я смотрю на женщину, наконец принимая сказанное – то, что моя душа уже знает.

Эта женщина – я. Старше, мудрее, могущественнее. И я вернулась сквозь время, чтобы спасти себе жизнь.

– Вставай же, малышка, – говорит взрослая я, протягивает руку и с улыбкой касается моей щеки. – Вставай и живи, чтобы однажды вернуться в этот миг и спасти себя саму.

Глава 3

Маки

Девять лет спустя

Густые тяжелые капли падают в воду. Кружатся, медленно тают. Я смотрю на это и глубоко дышу. Ноги дрожат, а пальцы рук побелели – это я вцепилась в стол, чтобы не упасть.

Кап.

Еще одна алая капля моей крови падает в миску. Такая красная, что почти черная. Растекается, бледнеет по краям, становится прозрачнее – и вот уже слилась с водой.

Вода теперь темно-розовая. Если бы свет упал как надо, смотрелось бы красиво.

Одной рукой я зажимаю нос, другой опираюсь на стол. В голове пульсирует дикая боль. Кап. Кап. Кап. По крайней мере, уже не хлещет, как минуту назад.

Тьма собирается по углам моей хижины. Последние солнечные лучи гаснут на горизонте: Дажьбог отправляется спать – накатался по небу за день, – а люди готовятся к самой короткой ночи в году.

В моей хижине всего одно маленькое окно. Огонь в очаге погас, свечи тоже – когда я творила заклинание. Теперь я едва вижу свое отражение в окровавленной воде. Кожа какая-то мертвенно-бледная. Но, может, это из-за света.

Обычно в это время я открываю дверь, чтобы поймать последние сумерки, но люди заметили бы меня с тропы, а я не могу показывать им свою слабость.

Время между каплями становится все длиннее. Я дышу ртом. Дрожь в ногах потихоньку уходит, но кровь никак не остановится, хоть ты тресни. Я приказываю телу окрепнуть, но оно не слушается. Время на исходе, мне скоро выходить. И я лучше съем горсть земли, чем покажусь людям такой слабой. Даже живот сводит, когда думаю, сколько презрения и насмешек мне придется вынести сегодня ночью.

Чтобы успокоиться, я осматриваю свою хижину и не думаю ни о чем другом. У меня всего одна комната: старый очаг, который вот-вот развалится, вытертый коврик, несколько горшков на старом столе и узкая кровать с матрасом, набитым сеном. Надо мной – старые деревянные балки, которые держат соломенную крышу. Каменные стены надо было побелить еще весной, но у меня не хватило товара, чтобы выменять на известь.

Как и моей матери при жизни, мне заламывают цены втридорога. Большинство деревенских надеются, что мне надоест и я уйду. Но это верная смерть. Там, в глубоких лесах, полно волков, медведей и лихо знает кого еще.

Хуже всего те, о ком рассказывала мне Весна. Они обходят людские поселения стороной, но одиноким путником закусить не прочь. Упыри, оборотни, вилы, стриги, полудницы и прочие – их слишком много, не перечесть. И все мстительные, смертоносные.

Я не могу уйти, даже если ненавижу эту деревню. Поэтому каждый раз, когда кажется ну все, не выдержу, я просто стискиваю зубы и становлюсь жестче.

Я теперь твердая, как дубовая кора. Удивительно, что во мне вообще течет кровь.

В миску больше не капает. Я отпускаю нос и осторожно трогаю его пальцами. Голову потихоньку отпускает – осталась только глухая пульсация в затылке. Ноги почти не дрожат.

Я беру тряпку и смываю кровь с лица, стараясь держать голову прямо. Мой венок – из-за которого все это – лежит на заплетенных волосах, пышный и прекрасный. Я возненавижу себя, если позволю ему упасть и измяться после всех моих страданий.

Мимо хижины