Читать книгу - "Дева, муж и свекровь-дракониха - Дарья Адаревич"

я всё никак не могу смириться. В груди горит огонь тревожный и неугасающий. Потомок ведьмы. Я потомок ведьмы. Вдохнуть и выдохнуть. Всякое бывает. Подруги-отшельницы говорили, что важно сохранять душевный покой. Вот только… Зачем ведьме проклинать меня? Земля под ногами мягкая, туфельки утопают во мхе, иду за Ловлассом, едва касаясь его ладони.

— Осталось изготовить шкатулку, — говорит Ловласс и снова растягивает в довольной улыбке.

Не могу не улыбнуться в ответ, хоть самой мне не так уж и спокойно. До сих пор часть меня думает — может, произошла ошибка, может, никакой я не потомок.

— Не думай, — советует Ловласс. — Мы поймем, когда сделаем шкатулку.

Он помогает мне срубить дерево и сделать заготовку, но дальше… Дальше я должна сама — это одно из условий, чтобы проклятье было снято. Руки у меня дрожат — от холода, от напряжения, от чувства, что я — это кто-то другой. Взгляд напряжен и сосредоточен на заготовке. Я справлюсь.

Каждый кусочек древесины, который я срезаю, будто отрывает меня от ужасающих мыслей о себе. Я потомок ведьмы? Сердце колотится быстрее и быстрее от этой мысли.

Ловласс сидит рядом, поддерживая спокойным, сосредоточенным взглядом. Если он и хочет вмешаться, то сдерживается. Просто смотрит. поддерживающий, но не вмешивающийся. Ловласс рядом и это дает сил.

Древесина тверже и менее податливая, чем мне казалось и пусть время тянется медленно, я знаю, что закончу сегодня. Я не смогу ждать.

— Она кривая, — ворчу я. — Ничего страшного же?

— Да все равно какая, главное, чтобы была сделана твоими руками.

— Ну она очень кривая. Если бы я продавала такое на рынке

— Вижу.

Ловласс смеется. Свободно и счастливо, так, что я не могу не ответить на его смех.

— Ты сможешь, Амелия, — звучит его уверенный голос, — у тебя уже отлично получается!

Снова наклоняюсь над шкатулкой, с силой сжимаю резец и продолжаю работу. Продолжаю и продолжаю, немного отвлекаясь на взгляд Ловласса.

— Ты мне мешаешь, — со смешком отворачиваюсь.

— Чем же?

Он знает.

— Ты так смотришь на меня.

— Просто смотрю, — Ловласс хохочет громче. — Нравится мне на тебя смотреть.

Пальцы Ловласса касаются моей щеки, нежно, мягко, но я лишь веду головой. Сначала шкатулка, потом все остальное. Кладу руку на древесину. Она почти готова. Кривенькая-косенькая, но в ней чувствуется нечто… теплое. Она греет, словно дышит.

— Мама, — говорю я тихо. — Она все знала. И знала о моем проклятье. Она… не сказала. Почему она мне не рассказала? Почему молчала, почему?

Ловласс отстраняется и становится серьезным. Его мать поступила не лучше, когда позволила Ризу притворяться Георгом, но у свекровушки были причины.

— Чтобы защитить, — говорит Ловласс. — Ты потомок ведьмы, а значит, в твоей крови магия. Если бы это вскрылось… тебя бы ждали большие неприятности. Тебя бы использовали.

Стискиваю губы, отворачиваюсь. Я подозревала, что родители от меня что-то скрывают, но не тайну нашего рода. Это уж слишком. Делаю глубокий вдох, приводя себя в чувства.

— Она... не просто хотела защитить, — говорю с горечью. — Она заперла меня, спрятала. А ведьма… Ведьма прокляла, чтобы я не продолжила род, чтобы не осталось потомков. Думаешь, я… внучка или племянница?

— Или внучка или племянница. Одно из двух, — Ловласс тянется и касается моего плача.

Он обнимает крепко, и от этих объятий становится тепло.

— Все, что было уже позади, — шепчет Ловласс. — Мы исправим все и никому не скажем. Подумаешь — потомок? А у меня брат-дурак и ничего.

Не замечаю, как по щекам текут слезы, и теперь, сквозь эти слезы проступает улыбка. Кладу голову Ловлассу на грудь, слушая его сердце. Все перемешалось и переменилось, но ничего не имеет значение, если мы вместе. Вместе… Какое великое слово.

Какие-то пара часов, и я уже сижу, сгорбившись над шкатулкой. Она пахнет древесиной и норовит оставить занозы тому, кто ее коснется. В руке у меня перо.

— Все, — говорю я негромко. — Пишу.

— Давай, ведьмочка.

Дарю Ловлассу хмурый взгляд, но уголки губ все же растягиваются в предательской улыбке. Ведьмочкой меня назвал? Ловласс присет на корточки, рядом со мной, чуть ближе, чем стоило и самодовольно наблюдает за тем, как я пишу.

— Пиши-пиши, — говорит Ловласс. — Пиши отменяющее проклятье.

— То есть как? Просто… Отменяю проклятье? Или другие какие-то слова?

— Не знаю, никогда не писал.

Не писал он. Перо касается клочка бумаги. Какими же словами отменить проклятье? Втягиваю воздух, собираясь. Эти слова изменят все.

«От-ме-ня-ю прок-лять-е,» — пишу я и довольная собой откладываю перо.

Как только ставлю точку, слышу Ловласса, который негромко выдыхает за моей спиной. Он переживает, а как иначе?

— Готово? — уточняю я, теребя в руках листок бумаги. — Теперь положить в шкатулку и все? Проклятье будет снято? Не надо никаких волшебных слов говорить?

Ловласс вдруг подается ближе, его рука скользит вдоль моей спины, чуть касается шеи. Становится щекотно. Его дыхание обжигает висок.

— Волшебных слов не надо, — шепчет он. — Нужен волшебный поцелуй.

Так я и поверила. Открываю шкатулку, опуская внутрь заветную бумажку.

Мир застывает на мгновенье. Сработало? Или нет?

Глава 46

Шкатулка вспыхивает. Резко мягким белым светом. Настолько ярким, что я непроизвольно зажмуриваюсь.

— Хороший знак, — замечает Ловласс, и я хватаю его за руку.

Деру крепко-крепко с надеждой. Шкатулка светлеет, становится почти белоснежной, неестественный цвет.

— А это хороший знак? — спрашиваю одними губами. — Получилось?

— Думаю, да, — шепчет Ловласс. — Теперь последнее.

— Что?

— Достань свое отменяющее проклятье.

Медленно открываю шкатулку, достаю листок.

— Отменяю проклятье, — зачитываю я, и мир застывает.

Жизнь проносится перед глазами. Вся жизнь. Мое детство, покрытое дымкой, улыбающиеся глаза матери, ее: «Мне жаль» — на пристани. Годы в общине подруг-отшельниц. Встреча с Ризом и его грозное: «Мне нужна жена». Разговоры с Ловлассом. Его взгляд, его прикосновение. Наш танец, наши поцелуи, наши расставания и встречи. Волшебные встречи. В этот миг шкатулка испаряется, превращаясь в пыль. У меня на ладони остается мятый лист. Легкий порыв ветерка уносит его быстро-быстро, пытаюсь поймать, но листок рассыпается от легкого прикосновения.

Мы с Ловлассом смотрим друг на друга, затаив дыхание. Ничего неясно и это самое тревожное, я дрожу. От неопределенности, предвкушения, невозможности поверить, что все закончилось?

Когда-то в общине подруг-отшельниц мы сидели в дождливую ночь под меховым одеялом и обсуждали мечты. Мечты подруг не особо интересные и в основном связаны с жизнью общины, но подруга-старейшина тогда сказала: «Мечтайте о счастье для всех людей». Мне ее слова запали в душу, счастья для всех? Я тогда была еще маленькой, но твердо решила в будущем стремиться к