Читать книгу - "Змеелов - Даха Тараторина"

добра, что хватило и на посмертие: каждый из яровчан принёс с собою белую ленту в благодарность, каждый повязал её на покойницу да так, что длинные края колыхались на ветру. Другие, кто не ждал большой благодарности от соседей, пряли или покупали себе полотно сами. Так уж вышло, что этот отрез берегла для себя Блажа, но сыну он пригодился раньше. Плотно запелёнутый, Костыль походил на младенца. Младенцем он и был, возвращающимся в чрево острова, на котором когда-то родился.

Как и сам Гадючий яр, Ирга удивляла Змеелова. Она не кривилась и не морщилась ни утром, готовя мертвеца к захоронению, обмывая его и закутывая тканью вспоротую грудь, ни сейчас, расправляя, насколько можно, искорёженное тело. Будь у колдуна больше времени, он обучил бы её по-настоящему. И лягушонок мог бы превратиться не в деревенскую колдовку, а в настоящее чудо, каковых в Срединных землях по пальцам сосчитать… Но времени у Змеелова не было.

– Там, где я вырос, покойников сжигают, – сказал он и с нажимом добавил: – И только так правильно!

– Поучи меня ещё, как у меня дома людей хоронить, – зло отозвалась Ирга, и колдун одобрительно улыбнулся: да, колдовка вышла бы знатная!

– Ладно уж. Чем помочь?

Она взялась за ноги, он – за плечи покойника. Вместе Ирга и Змеелов перетащили его на мох. И тут-то вздыбившаяся дощечка показалась колдуну детской шуткой, не более. Под тонким одеялом из мха была трясина. Будто пешком по воде пошёл – уже приятного мало. Но куда хуже было то, что от той воды несло Безлюдьем. Лишь однажды колдун оказался так близко к миру нечисти. И в тот раз оставил в откуп глаз.

– Дай… Помоги… Мне… нужно что-то… Что-то, чтобы не было так больно…

Он не шёл даже, а полз. Ран на теле мужчины хватало, но ни одна из них не кровоточила как та, что он сам нанёс себе. Та, что глазами было не углядеть.

Прежде он не держал меча. Да и ныне навряд понимал, что пальцы так и сжимают ледяную рукоять. Клинок царапал остриём землю и оставлял за собой алые бусины слёз.

Он пришёл к Безлюдью, потому что больше не к кому было прийти. Не зря врут деды: из чащи, гор и болота нет возврата. А он и не собирался возвращаться. Уж точно не тем, кем вошёл в тёмный лес.

– Ответь мне… – Он сначала хрипел и шептал, как безумный, а потом вскинул лицо к исцарапанному лохматыми ветками небу и закричал: – Ответь!

И Лес ответил. Лес отвечал всем, кто звал его, да не каждый слышал. Тот, кто пришёл в чащу умирать, услышал.

– Дай мне… что-нибудь. Хоть что-то! – взмолился мужчина. – Больно! Я не могу… Не хочу… так.

Он в который раз заскрёб ногтями по груди, но выдрать то, что так мучало его, не мог. Тьма наползала со всех сторон.

«О чём просишь, человек?»

А человек и сам не ведал. Остановить кровоточащее сердце? Заглушить крик, что так и стоял в ушах? Отсечь руку, что нанесла удар? Забыть то, что разделило жизнь на до и после?

Он встал на колени. Пальцы бессильно разжались, выпуская рукоять, и лезвие сверкнуло в свете ярких, каких не бывает в Людье, звёзд.

– Я хочу убить всех их. Чтобы больше никто… Чтобы никому не пришлось сотворить то, что сделал я. Дай мне… силу. Силу, чтобы убить всех змеевиц. Сделай меня Змееловом.

Чаща качнулась ему навстречу. Кивая? Жалея? А может, чая обнять?

Мужчина снова взялся за меч и поднёс его к лицу.

– Я готов платить.

– Вы никак ополоумели?!

Колдун отскочил обратно на мостки прежде, чем договорил. Наваждение пропало: теперь болото казалось самым обыкновенным. А Ирга стояла босыми ступнями на мхе, глядела не него как на полоумного и ведать не ведала, что за сила таится за тонкой мягкой границей под её ногами.

– А ты ходи осторожно, чтобы мох не надорвать. Тогда не провалишься, – спокойно велела она. – Без сапог оно сподручнее, потому их и впрямь лучше снять.

Тот, кто взял имя Змеелов, уже и не помнил, когда смеялся в последний раз. Оттого каркающий звук, что раздался из его горла, он не сразу опознал.

– Сапоги… Сапоги? Лягушонок, вы все здесь безумцы, а ещё меня боялись? Вы хороните людей… в Безлюдье!

Ирга облизала губы и неуверенно поправила:

– В болоте…

– Вот дурёха… Всего тоньше грань между Людьем и Безлюдьем в лесах, горах и болотах. И вы оставляете своих мертвецов на корм последнему! А ещё дивитесь, что у вас всякая дрянь заводится! Да на этом острове поганом всё кишеть должно нечистью!

Верхняя губа у девки по-звериному вздёрнулась. Она зашипела:

– Слушай, ты! – Подбежала к колдуну и пихнула его в грудь. – Если не нравится наш остров, так и вали отсюда на все четыре стороны! Но нравы наши судить не моги! Ты здесь не родился и ты здесь не вырос! И твоего мнения, как нам обходиться с мёртвыми, никто не спрашивал! Так хоронили наших дедов и прадедов. Так бабку мою хоронили, так что закрой рот свой грязный!

Всего лучше было бы обездвижить нахалку да так здесь и бросить. Пусть бы сама поглядела, что делает болото с покойниками, когда люди отворачиваются. Змеелов потрудился бы сказать, что остановило его. Наверняка то, что колдовать лишний раз значило снова подвергнуть себя мучениям. Да, иного ответа и быть не могло.

– Ты знать не знаешь, что такое Безлюдье. И что за твари могут вырваться с той стороны. Охота поспорить со мной? Что же, спорь. Но сперва погляди, что защищаешь!

Брезгливо морщась, он подошёл к краю мостков и ногой отпихнул труп Костыля подальше. Ирга задохнулась от возмущения, а колдун бросил:

– Это всего-навсего тело. Дух его давно уже увела Хозяйка тени, а это – туша, которой ты решила подкормить нечистых.

Он прижал колдовку спиной к своей груди и стиснул локти, чтоб не убёгла со страху. Пятернёй провёл перед глазами, как бы срывая пелену.

– Любуйся! Смотри, не отворачивайся!

Они охнули одновременно. Колдун – от привычной боли, которой сопровождалось колдовство, да, пожалуй, ещё от отвращения. Его взору предстало Безлюдье, прячущееся за обманчивой красотой Гадючьего яра. Пропало дышащее жизнью болото, солнце не поливало золотом изумрудную зелень, не подглядывали из воды лягушки и не порхали с ветки на ветку любопытные птицы. Безлюдье полнилось смертью и отчаянием. Чёрная гночевица пузырилась и дышала смрадом там, где только что лежал мшистый ковёр.