Читать книгу - "Художник - Джек Тодд"

места людей, учится на них давить и побуждает других делать то, что нужно ему.

Если он отпустит контроль, станет только хуже.

— Перчатки-то тебе зачем? — брат тыкает в него пальцем, и он одергивает руку. Прикосновения раздражают.

— Чтобы не трогать таких, как ты, — его ухмылка наверняка противная, потому что брат — самый младший из них — возмущенно кривит лицо.

— Мама, Ларри опять дразнится!

— Да, он постоянно так делает! Зачем мы вообще его с собой берём? Он с нами даже не общается!

Ларри — до ужаса простое, неблагозвучное имя, и он терпеть не может, когда его так называют. В противовес тому, полное имя отлично ложится на язык, звучит благородно и куда лучше сочетается с тем образом, какой он сам себе создал.

Он устало вздыхает. Болтающаяся через плечо сумка бьёт его по левому бедру в такт шагам. Он соглашается прогуляться с ними по парку по одной единственной причине — сквозь этот парк пролегает путь в музыкальную школу.

— Он — творческая личность и видит мир иначе, — голос матери почти мечтательный. Она никогда не замечает, что её сыновья не ладят между собой. Для него загадка, замечает ли она что-нибудь вообще. Та и впрямь видит мир иначе. — К тому же, это мы с вами гуляем, а у него через полчаса начало занятий. Когда у тебя экзамен по скрипке, дорогой?

— Я сдал его на прошлой неделе.

Его не удивляет, что она забыла об этом. Такие мелочи для неё так же несущественны, как для него — её бесконечная любовь к лилиям. Дома не продохнуть от их удушливого запаха, но с годами все они привыкли. Несколько раз он ловил себя на мысли, что находит лилии в какой-то мере привлекательными.

Лилии принято ассоциировать со смертью и приносить на похороны, но мать снова и снова говорит ему о том, что лилии — цветы жизни. Так ли велика разница между двумя этими явлениями?

— У него сегодня пианино!

— Фортепиано, — поправляет он. Закатывает глаза. Ошибки — удел слабых, он ошибаться не любит, и ещё сильнее не любит, когда ошибаются другие.

— Зануда!

— Прости, дорогой, я совсем забыла. Уверена, что ты справишься и с ним. Не забудь, что вечером к нам на ужин обещали зайти Симмонсы, так что не исчезай, как ты это обычно делаешь.

— Куда ты вообще ходишь? — тут же встревают младшие. — Постоянно вечерами где-то шастаешь! У соседей собаки пропадают, а иногда говорят, что и дети.

— А если ты тоже пропадешь, Ларри?

— Тебя украдут маньяки за то, что у тебя такая рожа мрачная всегда!

— И ты их доведешь своим занудством!

Они смеются, а ему вовсе не смешно. Он смотрит на них из-под отросшей темной челки, и запоминает их глупые, бессмысленные эмоции. Запоминает выражение пустых и неинтересных глаз. Мелких, красиво переливающихся искр от матери они не унаследовали — такие он замечал лишь у неё, у себя и у некоторых людей на улице.

Их глаза сияют. Глаза его братьев — никогда.

— Так, ребята, довольно ссор, — мать хватает мальчишек за руки и уводит их в сторону. — Ещё и слухи такие разносите — ну просто жуть. Собаки убегают из дома, такое бывает. Потом они обязательно найдутся.

Не найдутся. Он знает.

— А никаких маньяков на нашей улице не живёт. Кто вам вообще такое сказал? Папа?

К их беседам он уже не прислушивается, да и ответа матери так и не даёт. Она и без того догадывается, что на ужин он не придёт — и наверняка не расстраивается. Он ускоряет шаг и поворачивает на одну из протоптанных дорожек, выходит из парка и лавирует среди спешащих по своим делам людей.

Из головы никак не идёт мысль о лилиях. Насколько велика разница между жизнью и смертью? Может ли человек в свои последние мгновения стать куда ярче, прекраснее, чем оказывается при жизни? Он точно знает, что это работает с животными. Незначительно, но они трансформируются, меняются — их глаза перед смертью выглядят иначе.

Люди — тоже животные.

Собственные желания не дают ему покоя. Зуд нетерпения бродит по всему телу, — от макушки до кончиков пальцев — и едва не подводит его на экзамене. Он справляется. Контролирует свои действия, чувства и желания, но избавиться от нервного возбуждения окончательно всё-таки не выходит.

Если люди — тоже животные, то ему нужно узнать, прячут ли они искры глубоко на дне своих глаз. Сегодня он точно не придёт на семейный ужин. Он почти уверен, что не придёт домой и завтра — на этот раз его даже хватятся. Братья раздуют из этого настоящее событие.

«Ларри всё-таки забрали!», — он почти слышит их голоса, и по привычке кривится от этого отвратительного сокращения.

Поворачивает вовсе не в сторону дома, когда выходит из здания музыкальной школы. В этом городе есть места, где люди исчезают постоянно. Ему не страшно, когда он задумывается о том, что может исчезнуть там и сам. Если вдруг его мысль верна, то он готов рискнуть — возможность узнать, где прячутся самые яркие краски этого мира стоит дорого.

На его губах застывает удовлетворенная ухмылка. Быть может, он наконец-то перестанет быть таким угрюмым.

Обмани меня

— Как ты себя чувствуешь, Аманда?

Миссис Браун смотрит на неё с той же теплой улыбкой, что и всегда — смотрит и наверняка надеется, что их сеансы психотерапии подходят к концу. В последний раз они виделись полгода назад и уже тогда та утверждала, что они достигли потрясающих результатов. Аманда сомневается. Полгода назад она смотрела в глаза умоляющей её остановиться Саманты Джонс и улыбалась, отсекая той язык. Ей понравилось.

Она пыталась скрыться от этих мыслей, старалась сделать вид, что с ней всё в порядке, но ей действительно понравилось. Ощущение собственной власти над чужой жизнью, возможность заставить их произносить те слова, что действительно крутятся у них на языке — сказать правду, потому что никто не станет врать ей, опасаясь за собственную жизнь. Ей понравилось наблюдать за тем, как менялось их к ней отношение. Их отвратительное снисхождение, их неприязнь и насмешки превращались в животный страх, почти в восхищение.

Аманда чувствовала себя актрисой, стоящей на освещенной софитами сцене, когда отнимала чужие жизни. И их кровь — алая, словно туман, что заволакивал её сознание, — её овации и брошенные к её ногам букеты цветов.

— Нормально, — спокойно отвечает она, глядя в глаза миссис Браун. Внутри неё ещё зудит желание рассказать той обо всём, что происходит в голове, но повернуть назад уже невозможно. — Гораздо лучше, чем раньше.

Взгляд психиатра внимательный и цепкий, та словно ищет в её бледно-серых глазах подтверждение сказанных слов. Аманда гадает, замечает ли та как меняются её глаза? Видит ли хоть кто-нибудь — кроме него — этот странный блеск, метаморфозу из незаметного, несуществующего серого в ярко-серый, подобный серебру или ртути? Она почти уверена, что миссис Браун не сумеет упустить из виду настолько очевидный факт.

Все эти годы к ней на прием приходила совсем другая Аманда.

— Тебе стало лучше после его смерти? — как и всегда, та не произносит его имени. Считает, что не стоит лишний раз провоцировать болезненные воспоминания.

Аманде с трудом удаётся сохранить бесстрастное выражение лица. Она вспоминает утонувшее в полумраке помещение старой, давно уже заброшенной, недостроенной станции метро. Она буквально видит перед собой его отвратительные глаза, сверкающие в свете тусклых ламп. Вспоминает щелчки нескольких замков и абсолютное отсутствие страха перед тем, кто легко может её убить. Тогда её пожирала одна лишь ненависть. А ещё — чувство совсем другое.

Его «смерть» стала началом её жизни.

— Да, — уверенно кивает Аманда, выдержав солидную паузу.

— У тебя получилось его отпустить? Не преследуют ли тебя воспоминания?

Миссис Браун лучше не знать, какие воспоминания преследуют её теперь. Аманда покрепче сжимает сцепленные в замок руки и шумно выдыхает. Старые кошмары уже несколько месяцев как не приходят к ней по ночам, зато в её сознании селятся новые — живые, способные сделать ей больно, вывернуть её наизнанку и превратить в нечто, о чём она сама никогда даже не задумывается. Даже такие твари способны создать нечто прекрасное.

«Мне ничего не стоит закончить начатое, — она буквально слышит его голос, когда вспоминает, как он сжимал пальцы на её шее. В тот момент она поддалась эмоциям и ей оказалось нечем защититься — она сама отбросила в сторону инструмент. Тогда она едва не задохнулась, в кровь расцарапывая кожу на его руках. — Но это кощунство — разбрасываться таким потенциалом».

Она