Читать книгу - "Художник - Джек Тодд"

— Придержи язык, дорогая, — от его улыбки у неё сводит зубы. Точно нравится. — С такими манерами тебя не спасёт никакое платье.

Убийца, садист и фетишист, да ещё и чудовище к тому же. Аманда не понимает, отчего её так тянет к этому существу. Ей хочется ненавидеть его всем своим естеством, хочется разбить зеркало и вонзить в его сердце один из осколков. Хочется разорвать его на части. И одновременно с этим ей хочется, чтобы он вновь взглянул на неё с пониманием, прочитал её разномастные мысли, заставил её дрожать от своих прикосновений.

Он уже пятый год затмевает собой весь остальной мир. И дело тут вовсе не в стимуляторах, не в его паскудном характере. Дело в ней самой.

Под конец ноги её всё-таки подводят — подкашиваются. И на колени она падает безо всяких изящности и манерности, о каких всегда так заботится чудовище.

— Ценю твои стремления, но ты торопишь события, — он ставит её обратно на ноги — болезненно хватает за волосы и тянет на себя.

Её дыхание предательски тяжелеет, сбивается. Аманде дорогого стоит заткнуться и не позволить себе стонать. Он не должен слышать, как она реагирует. Ей не хочется доставлять ему удовольствие.

Хочется.

— Ты ещё не готова.

— Да что тебе ещё надо? Станцевать тебе в этом, что ли? — мрачно усмехаясь, она и не думает, что может угадать. Почти.

— Позже, дорогая, — он улыбается в ответ. В его руках сверкает помада в блестящем серебристом флаконе. — В своём состоянии ты едва ли способна научиться танцевать.

Его невозможно понять. В один момент он грубо тянет её за волосы, а в следующий с осторожностью наносит ярко-красную помаду на искалеченные губы. Прикосновения контрастно мягкие, и Аманда не может позволить себе даже дышать.

Жуткие карие глаза к ней непозволительно близко. Это напоминает ей о совсем другом контрасте — она всё ещё помнит, как причудливо сочетаются между собой панический страх, жуткая боль и легкий, ненормальный — неправильный — поцелуй.

Она сама подаётся вперёд и целует его — неаккуратно, глубоко, едва не ударяясь своими зубами о его. Совсем не так, как во всплывающих в голове воспоминаниях. Запускает пальцы в его волосы, пачкает его в красной помаде и тянет за себя за лацкан пиджака.

И теперь поцелуй кажется правильным.

— Так тебе нравится? — она не может смотреть ему в глаза, когда он смеётся над ней, стирая помаду с лица.

И даже та его вида не портит. Его не портят четыре года в тюрьме, не портит скверный характер, не портят убийства людей — она же знает, что он убил десятки, если не больше. И четыре года назад, стоя посреди канализационных стоков неподалеку отсюда, мрачный и с яркими синяками под глазами, он тоже выглядел как едва сошедший со сцены актер.

Аманда помнит. Аманда начинает понимать.

— Нет, — упрямо говорит она.

— Ложь, — его улыбка становится гадкой. — Ты не можешь мне лгать, дорогая. Считай это правилом.

— Поглубже куда-нибудь свои правила засунь, — вспоминая, что её лицо тоже перепачкано помадой, она пытается стереть ту ладонью. — Чудовище.

— Только если ты хорошо попросишь.

Смысл сказанного Аманда улавливает не сразу. Ей кажется, что она слегка краснеет — чувствует, как горят её щеки, но не знает, не таблетки ли тому виной. Кривится. Ей некуда бежать, некуда спрятаться — он будет преследовать её повсюду, словно охотник свою жертву. Загонит в самый темный, самый дальний угол и уничтожит.

Аманда понимает, что это богом забытое, мрачное место и есть тот самый угол. Она стоит перед ним в пышном черном платье, на тяжелых и неудобных каблуках, а по её лицу размазана красная помада — и всё потому, что он уже несколько месяцев как её сюда загнал.

Выхода нет. И хотя бы к этому представлению она должна быть готова.

— Пожалуйста, — негромко произносит она, заглядывая ему в глаза. Он ждёт от неё правильного ответа. — Заставь меня запомнить твои правила.

Чудовище намного сильнее неё. Старше, ярче и опытнее. Аманда знает, что рано или поздно он переломит её окончательно, и ей хочется сломаться самой.

На её губах химический привкус помады. Или нет. Её взгляд окончательно затуманивается, она перестает понимать, где заканчиваются границы реальности.

Пожалуйста.

Люди — тоже животные

— Что же ты всегда так угрюм, Лоуренс, дорогой? — мать обращается к нему мягко, с ощутимой заботой, но ему отчего-то хочется сделать несколько шагов назад. Не хочется находиться рядом ни с ней, ни с парой своих младших братьев, следующих за ней по пятам. — Невозможно всегда ходить с таким серьёзным лицом. Расслабься хоть на пару часов, ты же не в школе.

Сегодня она ведёт троих своих сыновей в парк — не аттракционов, а в самый обычный городской парк, где и без них полно детей, их родителей и громко гавкающих собак — и делает это в своей привычной манере. Иногда он смотрит на неё и думает, что та живёт в каком-то собственном мире. Её бледно-серые глаза заволакивает едва заметная пелена, она часто смотрит куда-то сквозь — сквозь окружающих людей, сквозь выстроенные другими стены, сквозь чужие настроения. Видит что-то своё, чего он сам увидеть не в состоянии.

Они не ладят. Он шагает в стороне от матери и от братьев, цепляющихся за её ладони, переплетающих с её длинными изящными пальцами свои. Как один светловолосые, втроем те обсуждают яркость сегодняшнего солнца, приятную синеву неба и зелень травы, куда невзначай чуть не свалился один из них. Он всего этого не видит. Небеса для него затянуты серыми облаками, сквозь которые едва-едва пробиваются солнечные лучи, а трава отдаёт желтизной. На ней следы чужой обуви, она вытоптана и испачкана в грязи.

Зато он видит разные глаза окружающих людей, замечает самые мелкие их эмоции и видит краски там, куда многие не смотрят. В открытых ссадинах ревущего под деревом мальчишки, в красочной ссоре двух подростков у самых ворот, в едва заметном холме в тени раскидистого дуба. Там стоят цветы, и он подозревает, что это могила какого-нибудь домашнего питомца или парковой белки.

Ему хочется отгородиться от родственников. Они — все трое — так легко отпускают контроль, когда он сам не может расслабиться. Оглядываясь вокруг, никак не может понять, что же не так. Закрываясь от мира непробиваемой стеной собственных взглядов, заглянуть сквозь которую не может даже мать, он точно так же закрывается и физически. Его одежда застегнута наглухо, свои длинные и изящные, как у матери, пальцы он скрывает за парой простых тканевых перчаток.

В парке те смотрятся неуместно. Он весь смотрится здесь неуместно — от своих растрепанных, спадающих на лицо волос до потертого черного пиджака от школьной формы. На фоне восторженных, повисших на руках матери братьев он напоминает статную, но такую угрюмую тень.

Когда они со смехом валятся на траву, он не позволяет себе даже сутулиться и молча проходит мимо, поджав тонкие губы. Не понимает. За свои шестнадцать лет он не наблюдает в окружающим мире ничего интересного. Смотрит внимательно, с долей любопытства, и рассматривает пристально — словно под лупой, но в основном замечает лишь отвратительную по своей природе серость.

В этот мир хочется добавить искр. Точно таких же, какие он умеет высекать из бездомных кошек и собак. Чья-то собака как раз проносится мимо, сжимая в зубах красную летающую тарелку. Он помнит, что собачьи внутренности тоже красного цвета — совсем другого, темнее, но вместе с тем красивее. Но на этом вся прелесть заканчивается.

Точно так же, как и картины, нарисованные им в художественной школе, их искры не настоящие. Мир не становится ярче, не меняется, и слова матери не подтверждаются. Год за годом она твердила ему о незамеченной им красоте, о необходимости отпустить, расслабиться и поддаться течению, но ничего так и не произошло.

Она лжёт.

— Какая разница? — спрашивает он наконец. Лениво поворачивает голову в сторону родственников, но тут же отворачивается обратно. Ему не интересно. — В школе или нет, нужно быть готовым.

— К чему? — писклявый голос брата режет уши.

— К приключениям, дорогой, — говорит мать и треплет того по волосам. — Лоуренс, а тебе стоит понять, что ты не можешь всё контролировать. Дай себе передышку, иначе добром это не кончится.

Он может. Знает, что может — учится контролировать себя, окружающих и даже мир вокруг, когда наблюдает за людьми. За тем, как родители кричат друг на друга от недостатка дисциплины; за избалованностью и вседозволенностью младших братьев; за мелочными интересами большинства своих одноклассников. Он умеет смотреть сквозь точно так же, как делает это мать — чувствует слабые