Читать книгу - "Художник - Джек Тодд"

звучит у неё прямо над ухом, когда он с силой давит на её плечи. Она сопротивляется. — Ты знаешь, что будет, если ты снова ослушаешься.

Его зубы касаются её тонкой кожи — и укус этот настолько болезненный, что она непроизвольно вскрикивает. Чувствует, как горячая кровь стекает по шее вниз и разочарованно закусывает губу. Терпеть не может реагировать. Каждый раз, когда она показывает ему свои слабости, он ухмыляется. Довольно, самоуверенно, словно знает обо всём, что творится у неё в голове.

Тварь.

Но она действительно знает, что будет. На её теле ещё много места для его проклятых цветов. И всё равно не слушается, пока он наконец-то не берётся за нож тонкий и длинный. Улыбается ей — от его улыбки вниз по её позвоночнику пробегают мурашки — и рисует на её руке прямо поверх старых шрамов. Кожа от запястья и до самого локтя горит огнём, она дышит часто и рвано и всё-таки стонет.

Ей так нравится эта боль. Удовольствие от неё зудит где-то под кожей, пробирается выше и спазмом стягивает низ её живота. Почему, почему она становится такой отвратительной самой себе? У неё нет ответа на этот вопрос, но когда он давит на её плечи ещё раз, она почти послушно опускается на колени.

По рукам вниз стекает кровь, пропитывая собой грубые тканевые веревки, тонкая красная линия пересекает её шею и скрывается где-то под ключицами, прячась под тканью черного платья. У неё взгляд загнанного животного — такой же агрессивный и жестокий, а у него — взгляд загнавшего свою добычу охотника. Яркий, уверенный и голодный. Она не может перестать смотреть.

Длинные темные волосы спадают ему на плечи, а за челкой почти не видно карих глаз. На его шее красуются мелкие царапины, а родинка под правым глазом раздражает так же сильно, как и много лет назад. Ей так хочется потянуться и стереть её. Срезать её. Вместо этого она лишь смотрит, не замечая, что начинает дышать через рот и приоткрывает губы.

— Тебе не хватает дисциплины и терпения, — он ведёт рукой по её волосам и резко сжимает их в своей ладони, тянет её обратно наверх, заставляя подняться на ноги. Когда он сам наклоняется к ней, их лица оказываются почти на одном уровне. Он усмехается ей прямо в губы. — Учись. Ты должна быть не просто хороша, дорогая, ты должна быть совершенством.

— Пошёл ты, — она усмехается в ответ и наступает ему на ногу. Едва ли он чувствует. Он выше, тяжелее и сильнее неё. — Чудовище.

— У меня есть имя, — шепчет он ей на ухо, и его хватка становится крепче. Болевые ощущения настолько яркие, что у неё перед глазами плывут белые пятна. И ей хочется ещё. — И не только. Но если все они тебе не по душе, то ты можешь звать меня мастером.

Она готова назвать его сотней самых разных имён, — и среди них не будет ни одного приличного, потому что все они будут оскорблениями — но он не позволяет ей произнести ни слова. Его поцелуй грубый и властный, он не спрашивает разрешения и раздвигает её губы языком, проникая внутрь, заставляя дрожать от этих странных, непонятных ощущений. Ей уже целых семнадцать лет, но до него она никогда не сближается с мужчинами — особенно с теми, что почти в два раза её старше. Её тошнит от одной только мысли о том, что даже здесь он оказывается первым.

В её жизни этот кошмар занимает слишком много места.

У неё не выходит не стонать сквозь поцелуй, когда он начинает кусаться.

— Ну я же просил, — он разочарован, и в его глазах сверкает жестокость, когда он отрывается от неё. — Терпение.

Её наказание — это всегда цветы. Он вынуждает её поднять ногу и задрать подол длинного платья, чтобы ещё несколько лилий распустились на внутренней стороне её бедра. Кожа саднит так приятно, что это сводит её с ума.

Несколько долгих мгновений он смотрит на неё снизу вверх.

Ещё, ещё, ещё. Голос в собственной голове точно принадлежит не ей.

— Стол, — он едва заметно кивает в сторону того, и она прекрасно понимает, что ему нужно.

Или всё-таки ей. В отличие от неё, он кажется таким уверенным и спокойным. В отличие от неё, у него целый вагон терпения. Ублюдок.

Этот стол — самый простой стальной операционный стол — достаточно высок, и забираться на него со связанными руками и в сковывающем движения платье оказывается неудобно. У неё получается. Взмахивая правой ногой, она бросает в его сторону одну из неудобных туфель на высоком каблуке. Не понимает, зачем он заставляет её это носить. Зачем каждый раз говорит, что она всегда должна выглядеть готовой к представлению.

Он мрачно поджимает губы и улыбается, — скалится — глядя на неё. Низ её живота беспощадно сводит от возбуждения. Как же он ей отвратителен, но как же ненормально при этом хорош. Она почти уверена, что невозможно испытывать к кому-то — или чему-то — такие противоречивые чувства.

— С твоими манерами тоже нужно что-то делать, — его тон такой снисходительный, когда он склоняется над ней. Её спина касается холодного металла и все кровавые следы на её спине окончательно смазываются. — Это никуда не годится. И это уже третий раз подряд.

Своими длинными пальцами он загоняет иглы ей под кожу в районе открытых ключиц. Неглубоко, но она всё равно чувствует боль — выгибает спину и плотно сжимает губы, лишь бы не кричать. Ей не хочется доставлять ему удовольствие, но… Ей так хорошо, что она не может держаться. Не знает, что это за наваждение и какими препаратами он напичкал её парой часов ранее. Уверена, что какими-то ненормальными.

Вместо криков с её губ срываются стоны. Пусть эта тварь утыкает иглами хоть всё её тело.

— Четвертый должен быть особенным, — прикосновение, которым он смахивает капли крови с её кожи, кажется ей каким-то мягким. Она ошибается. Он всего лишь небрежно задевает одну из игл, заставляя её содрогнуться от боли. От удовольствия. — И тебе даже понравится.

Он скользит ладонями по её ногам, задирает длинное платье и бесцеремонно проникает пальцами внутрь неё — сразу тремя, не позволяя привыкнуть к этим ощущениям. Его движения резкие, грубоватые и слишком глубокие. Он смотрит ей в глаза и будто бы ждёт от неё чего-то ещё, кроме затуманенного возбуждением взгляда и приоткрытых губ. Чего? Желание плюнуть ему в лицо окончательно уступает желанию неумело двигать бедрами навстречу его пальцам, и она поддаётся.

Ей и правда нравится.

— Скажи мне, дорогая, — она не понимает, о чём он говорит с этой противной ухмылкой, когда склоняется над ней ещё ниже и за бедра тянет её поближе к самому краю стола. — Сколько раз ты представляла, что я буду у тебя первым?

У неё связаны руки и она бьёт его ногой — с такой силой, какую только может приложить из своего положения. Его взгляд меняется, становится тяжелее, но вместо того, чтобы в очередной раз наказать её, он лишь ухмыляется шире и расстегивает свою одежду.

«Четвертый должен быть особенным», — она понимает смысл этих слов в ту же секунду, когда он прекращает издеваться над ней своими пальцами и одним толчком заполняет её собой. Его движения слишком размашистые, резкие и непозволительно глубокие. Ей кажется, что её распирает изнутри — не столько от него, сколько от противной, режущей боли — и кажется, что эти напор и ритм её просто разорвут.

Больно. Ещё. Ещё больнее.

— Ты привыкнешь, — наконец-то его дыхание сбивается и голос звучит уже не так ровно, как раньше. — Но не сегодня.

Он опирается руками на стол по обе стороны от её лица и следит за её эмоциями. Ей интересно, что сейчас отражается в её глазах, потому что она уверена — отражается в них именно то, что он хочет там видеть. Желание. Покорность. Он впивается зубами в её шею под ухом и она не может не стонать от боли.

Он едва слышно отсчитывает ритм собственных движений — от одного до четырёх — и не позволяет себе с него сбиться. Она так завидует его умению держать себя в руках. Под пристальным взглядом его карих глаз она постепенно тает и ломается, чувствуя, как её сносит волной такой разной боли. Весь низ живота ноет, руки и внутренняя сторона бедра всё горят огнём от оставленных на них порезов. Она не может даже двинуть шеей — стоит только дернуться и какая-нибудь из оставленных им игл войдет слишком глубоко.

— Ты…

— Заткнись, дорогая, — он перебивает её, прежде чем она успевает выдохнуть несколько слов между своими болезненными стонами. Его голос звучит с ещё большим надрывом, чем раньше. — Не порти кульминацию.

Новый поцелуй такой же грубый, как