Читать книгу - "Роковая одержимость - Джессика Маседо"

торопливые шаги, скрип открывающихся ворот, но внутри мы по-прежнему были вдвоём, застыв во времени, которое никому не принадлежало.

Я осторожно выскользнула из его объятий, коснувшись босыми ногами холодного пола и почувствовала, что моё тело всё ещё болит после прошлой ночи. Я не хотела его будить. Пока нет. Часть меня боялась того, что может произойти дальше, и мне просто хотелось продлить этот момент ложной нормальности.

Я молча прошла на кухню, мои шаги приглушал ледяной пол, в воздухе всё ещё витал запах кофе, выпитого накануне вечером... там, на столешнице, я нашла то, что жестоко разрушило мою иллюзию.

Белый конверт. Всё просто. Моё имя было написано от руки торопливыми, неровными буквами. Моё сердце забилось чаще ещё до того, как я прикоснулась к конверту. Руки дрожали, когда я открывала его, разрывая бумагу с большей силой, чем мне хотелось бы признавать. Внутри была всего одна фотография: простая, чёткая и ужасающая. На ней мы с Леоном спали в нашей кровати, снимок был сделан с балкона. В стекле окна отражался полумрак комнаты, простыня была натянута до пояса, а тела переплетались почти интимно, почти невинно. Я, прижавшаяся к нему. Он, повернувший голову в мою сторону. А в центре фотографии, над моим спящим лицом, нарисован красный крестик. Нарисованный с жестокостью, с гневом, он пересекал мои глаза, мой рот, всё моё существо.

Я почувствовала, как подкашиваются ноги. Меня затошнило, и мне пришлось ухватиться за столешницу, чтобы не упасть.

У меня закружилась голова, дыхание стало прерывистым, я пыталась втянуть в себя достаточно кислорода, чтобы осмыслить увиденное. Изображение, казалось, прилипало к сетчатке, груди, горлу... Страх был живым существом, поднимающимся подобно кислоте, разъедающей остатки рациональности.

Леон.

Что бы он сделал, когда увидел это?

Он уже знал?

Позволил ли он это?

Или это было для него оскорблением?

Я оглянулась на тёмный коридор, ведущий в спальню. Я слышала, как он дышит. Спокойно. Как будто ничего не изменилось. Но я знала, что там есть что-то ещё, кто-то с проницательным взглядом и грязными руками, кто хочет меня уничтожить. Не ограбить, а стереть с лица земли.

ГЛАВА 30

В квартиру начал проникать запах свежего кофе, распространяясь тёплыми кругами в холодном утреннем воздухе. В другие дни этот аромат наполнял бы пространство простым ощущением комфорта, обещанием рутины, которую мы притворялись, что ведём между кошмарами. Однако в этот день он обжигал горло, как густой дым, как горький привкус тайны, которая обжигала всё сильнее с каждым вдохом.

Я сидела за столом с конвертом в руке. Толстая холодная бумага, казалось, вибрировала под моими вспотевшими пальцами. Внутри была фотография, сложенная всего один раз, словно ловушка, которую нужно обезвредить.

Леон всё ещё был в комнате. Дверь была приоткрыта, и я видела его, лежащего на кровати. Его широкая спина была обнажена, простыня наполовину сползла, а рука лежала на пустой подушке, на которой должна была лежать я. Вид его, такого ранимого, такого уязвимого, должен был согреть меня изнутри. Это должно было развеять страх, который пульсировал во всём моём теле... но не развеяло. Потому что среди нас был ещё один человек: невидимый, безмолвный, смертоносный, и я не знала, был ли враг снаружи или каким-то коварным образом уже жил внутри.

Кружка с кофе остывала в моих руках, забытая. В моей голове был лабиринт из вопросов, которые бились о стены, не находя выхода. Показать фотографию, признаться в том, что я видела, и столкнуться с его реакцией, которая может быть разной: гнев, презрение, недоверие... или скрытность. Я держу страх в груди, как пистолет, направленный на меня. Притвориться, что ничего не изменилось? Притвориться, что странное присутствие, женщина на улице, мёртвая птица и эта чёртова фотография были просто совпадениями: кошмарами разума, уже запятнанного его одержимостью.

Леон пошевелился в комнате, из его спящего горла вырвалось хриплое бормотание, и я мгновенно напряглась, насторожилась. Я наблюдала за ним, как за диким существом, которое может проснуться голодным или безразличным, и я никогда не знаю, какую из двух версий увижу.

Фотография, казалось, стала тяжелее и давила на конверт, притягивая мою руку вниз, словно пытаясь заставить меня принять решение. Моя рука слегка дрожала, когда я убирала фотографию в кухонный ящик, запихивая смятую бумагу под столовые приборы. Я осторожно закрыла ящик, как будто закапывала горящий динамит.

Сейчас было не время... Сказала я это себе в зацикленном режиме.

Леон не был создан для того, чтобы правда представала перед ним в белом свете. Он был создан из теней, молчания, нарушенных клятв, произнесённых шёпотом, и частички меня: частички, которую я уже едва узнавала. Я знала, что если заставлю его выбирать между правдой и контролем, он выберет контроль. Всегда.

Я на мгновение закрыла глаза и глубоко вздохнула, пытаясь убедить себя, что так будет лучше, что сохранение нашего хрупкого равновесия важнее, чем удовлетворение моей жалкой потребности в ответах.

Когда я снова открыла глаза, Леон стоял в дверях и смотрел на меня. Он ничего не сказал. Он просто смотрел на меня. Долго и пристально. И в этот момент, между жаром забытого кофе и холодом страха, от которого у меня по спине побежали мурашки, я поняла: я ещё долго ничего не буду от него скрывать. Потому что Леон всегда, всегда всё узнаёт, и цена моих колебаний будет расти с каждым днём...

Закрыть ящик было так просто, почти незаметно. Однако звук захлопнувшейся металлической дверцы, финальный глухой щелчок, казалось, эхом отдались у меня в голове.

Это было так, как если бы, спрятав фотографию, я спрятала и часть себя, и в тот момент я истекала кровью, задыхаясь, из-под своей кожи.

Я двигалась по кухне, как неуклюжая марионетка, пытаясь компенсировать тяжесть вины обычными жестами: вымыть кружку, убрать стул, разложить бумаги на столешнице. Каждый шорох казался слишком громким в удушающей тишине, воцарившейся между стенами. Каждый вдох, каждый удар моего сердца выдавали тревогу, которая, словно яд, кипела где-то на поверхности.

Леон подошёл бесшумно, как всегда. Когда я подняла глаза, он уже стоял на кухне, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди и не сводя с меня глаз. В его взгляде не было ни гнева, ни жестокости. Только абсолютное внимание, которое всегда обнажало меня быстрее, чем его руки.

Я попыталась улыбнуться. Едва заметным, натянутым жестом, не отразившимся в глазах.

Он не улыбнулся в ответ.

Воздух вокруг него казался более плотным,