Читать книгу - "Роковая одержимость - Джессика Маседо"

деревянными стенами и узкими окнами, которые почти не пропускали свет. Всё здесь казалось нарочито оторванным от мира. Место, где можно спрятаться, замести следы... и это осознание легло на меня дополнительным грузом: мы не просто защищались, мы хоронили себя...

Леон вернулся к своему методичному занятию. Он сухо разжёг камин, расставил кухонные стулья так, словно внешняя симметрия могла сдержать хаос внутри. Но в его глазах, когда он бросил на меня быстрый взгляд через плечо, мелькнуло что-то мрачное, как будто он ждал вопроса, который я не осмеливалась задать, или надеялся, что я задам его в ближайшее время, чтобы он мог освободиться от бремени бездействия.

У меня заболело горло от того, что я так часто сглатывала. Сомнение было живым существом, которое впивалось в меня зубами. Я хотела верить ему, доверять ему, поддаться силе своего решения, просто закрыть глаза и позволить себе упасть в объятия этого мужчины, который пожирал меня взглядом, как будто я принадлежала ему по праву.

Но я чувствовала... глубоко внутри, что он всё ещё скрывает что-то разрушительное.

Я хотела задавать вопросы, кричать и швырять всё подряд, пока он не посмотрит на меня и не скажет прямо, кто он такой... кто он есть. Но мне не хватило смелости. Потому что отчасти я боялась того, что услышу, а отчасти... я боялась, что, когда узнаю, мне больше не захочется выходить из дома.

Я сидела на диване, сложив руки на коленях, и смотрела на камин, который медленно разгорался. Тепло начало окутывать комнату, но внутри меня всё ещё был лёд.

Леон закончил складывать дрова и сел напротив меня. Это был один из немногих моментов, когда мы были на одном уровне, физически равны.

Он молча наблюдал за мной, словно изучая каждую мою реакцию.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

Две статуи, готовые рухнуть.

Он первым нарушил молчание.

— Если ты хочешь уйти, Анджела... сейчас самое время.

У меня перехватило дыхание, но не от удивления, а от боли, которую я почувствовала в его словах. В его голосе не было вызова. Не было сарказма. Была только... усталость... и, возможно, чувство вины.

— Ты даёшь мне шанс, — прошептала я.

Он кивнул, не сводя с меня глаз, тёмных, как глубокий колодец.

— Нет, — мой голос прозвучал раньше, чем я успела подумать. — Ты испытываешь меня.

Он ничего не сказал. Подтверждение было в его молчании.

Я на мгновение закрыла глаза, пытаясь понять, почему я не встаю, почему мои ноги всё ещё приросли к земле и почему, даже испытывая страх, даже злясь, даже не зная, что будет дальше, я всё равно решила остаться здесь?

Открыв глаза, я увидела, что он всё ещё молча наблюдает, как будто во мне было что-то, что он хотел защитить... даже если это означало держать себя подальше от меня.

Леон не ушёл, и я тоже не ушла, и, возможно, это было началом конца.

ГЛАВА 33

Ночь тяжело опустилась на лес, поглотив остатки света, ещё теплившегося в небе, и погрузив дом в кромешную тьму, которая казалась живой и пульсирующей. Единственным источником тепла был камин в гостиной, но даже там холод, казалось, просачивался сквозь старые стены, щели в окнах и заполнял пространство между нами.

Леон обустроил комнату по-деловому: он набросал одеяла на двуспальную кровать, словно этого было достаточно, чтобы подготовить нас к долгой ночи. Никто не обменялся многозначительными взглядами. Никто не говорил. Только сухие, деловые жесты того, кто уже решил, что молчание — единственный приемлемый ответ.

Когда я легла, матрас скрипнул под моим весом, и каждый звук казался слишком громким в удушающей тишине, окутавшей нас. Простыня была грубой на моей обнажённой коже, и я съёжилась под тяжёлым одеялом, стараясь не дрожать от холода, ожидания и страха.

Леон выключил свет и лёг рядом со мной. Расстояние между нами было почти невыносимым. Я чувствовала его тепло, тяжесть его присутствия, знакомый запах кожи, древесного мыла и чего-то чисто мужского, что всегда заставляло меня сдаться ещё до того, как я это осознавала. Но сейчас между нами была пустота.

Я закрыла глаза, борясь со слезами, которые жгли мне веки. Это было несправедливо. Это было невыносимо. Быть так близко к нему, чувствовать каждый его тяжёлый вздох в темноте и в то же время быть отстранённой, застывшей, словно невидимое наказание, у которого нет слов, только отсутствие.

Я повернулась на бок, спиной к нему, и притянула колени к груди. Холод пробирался прямо под одеяло, и я с мучительной ясностью осознала, что он тоже не спит. Тишина между нами была не такой, как между спящими. Это он так отказывался от меня.

Тянулись часы. Снаружи свистел ветер, ударяясь в оконные стекла, а потрескивание дерева в доме походило на сдерживаемые вздохи, сдавленные вопли.

Я не могла уснуть. Не потому, что я боялась леса, а потому, что настоящая опасность была рядом со мной, и пока меня не трогала.

Разум блуждал по самым худшим местам, заполняя пустые пространства воспоминаниями, сомнениями, остатками того, что не было сказано.

Неужели он теперь презирает меня?

Это его способ сказать мне, что я разрушила что-то между нами, что уже не починить?

Простыня между нами казалась физическим барьером, траншеей, вырытой в тишине.

Я могла бы протянуть руку и коснуться его. Достаточно было бы одного движения, шёпота с просьбой, полной капитуляции. Но что-то внутри меня тоже ожесточилось из-за его отсутствия.

Затем я закрылась, как цветок, погубленный зимой, отгородилась, защищая то, что от меня осталось, под слоями страха и гордости.

Я не отвечала на уведомления, которые слабо вибрировали на моём забытом мобильном телефоне, лежавшем на комоде. Сообщения от моей матери, от моей прежней жизни, которая казалась всё более далёкой.

Я не прикасалась к Леону. Я даже не чувствовала запах его кожи. Я просто погрузилась в тишину, как погружаются в собственное отчаяние, зная, что с каждым часом пропасть между нами становится всё глубже, холоднее и непреодолимее...

Леон оставался неподвижным и бесстрастным, как будто между нами уже ничего нельзя было спасти. Как будто это было каким-то извращённым наказанием, которое, как он знал, я никогда не выдержу: не страх, не боль, а пустота.

Безмолвное отсутствие его присутствия.

В этой ледяной постели, окружённый лесом и невыносимым грузом всего того, что никогда не будет сказано, я поняла, что иногда самая страшная тюрьма — это та,