Читать книгу - "Роковая одержимость - Джессика Маседо"

но который казался неуместным перед лицом вихря, которым была моя жизнь.

Я пыталась сосредоточиться. Я пыталась заставить глаза следовать линиям, выбирать цвета, исправлять шрифты. Но мой разум был в другом месте, всё ещё отражая шепчущие приказы, прикосновения, выгравированные на плоти, тяжесть последних ночей с Леоном. Как будто моё тело существовало в состоянии постоянной бдительности, разрываясь между необходимостью доставить ему удовольствие и растущим страхом перед всем, что было за пределами того, что он позволял мне видеть.

Звук улицы был далёким, приглушенным толстыми стенами здания. Эхом раздавались сигналы проезжающих машин, на ветру терялись обрывки разговоров. Какая-то песня ускользала из радио в соседней квартире. Всё было нормально. Всё было повседневно. Однако было что-то не так. Что-то, что не принадлежало этому утру.

В тот момент, когда я оторвалась от экрана, измученная, желая только немного подышать, я увидела её.

На другой стороне улицы, совершенно неподвижно, стояла женщина.

Она была не просто прохожей. Она не ходила, не возилась с мобильным телефоном и не отвлекалась ни на что. Она стояла там, неподвижно, как статуя, высеченная в напряжении, смотрящая прямо вверх. На мой балкон...

Моя кровь заледенела ещё до того, как мой разум обработал то, что я видела.

Женщина была высокой, худой, с каштановыми волосами, собранными в свободный пучок, как будто она сделала его в спешке или гневе. На ней было тяжёлое пальто и тёмные брюки, почти бесцветные. Но что меня действительно зацепило, так это глаза. Даже на расстоянии, даже с запотевшим оконным стеклом между нами, я чувствовала тяжесть её взгляда на меня: взгляд, который ничего не искал, не исследовал, взгляд, который обвинял.

Я была парализована на несколько секунд, моё сердце билось в беспорядочном ритме. Курсор продолжал мигать на мониторе, ожидая моих действий, но я застряла в этом моменте, в этой немой встрече между двумя женщинами, разделёнными улицей и пропастью.

Она знала.

Кем бы она ни была, она знала, кто я. Он знала, где я. Она знала, что внутри есть женщина, которая была травмирована, одержима, сломана и сформирована руками мужчины, которого она, вероятно, знала лучше, чем я когда-либо знала.

Я сделала шаг назад, воздух в квартире внезапно стал слишком плотным, слишком горячим. Я почувствовала, как холодный пот прорастает на затылке, сочится между грудями. Женщина оставалась неподвижной, просто наблюдая, как будто ожидала, что я что-то сделаю. Как будто моё простое существование в этом пространстве было оскорблением.

На мгновение я подумала о том, чтобы закрыть шторы. О том, чтобы спрятаться, как испуганный ребёнок. Но что-то во мне, какое-то волокно, только что растянутое до предела, удерживало меня на месте. Мне нужно было это увидеть. Мне нужно было знать.

Женщина не улыбнулась. Она не махнула рукой. Он не проявила никаких эмоций, кроме этого напряженного, гнетущего присутствия, а затем, не торопясь, сделала шаг назад и ещё один, пока толпа на тротуаре не поглотила её медленно, как зыбучие пески.

Исчезла. Оставляя позади только эхо своего взгляда, горящего на моей коже, и вопрос, который застрял между моими рёбрами: кто ты? И что ты знаешь о нём, чего я ещё не знаю?

Ночь упала со странным весом, более толстым, чем обычно, как будто сам воздух в квартире был загрязнён взглядом, который в это утро пересекал стекло. Я старалась заниматься работой, фильмами, книгами... всем, что могло заглушить беспокойство, кипящее под кожей, но ничто не заполняло пространство. Леон не появился. Ни одного сообщения. Ни приказа. Как будто он испарился на ветру вместе с женщиной с улицы. Внезапно одиночество здесь показалось не столько выбором, сколько приговором.

Я проснулась от первого робкого солнечного луча, просачивающегося сквозь жалюзи. Квартира выглядела так же: далёкий звук машин, горький запах растворимого кофе на кухне, ветер слегка покачивал занавеску. Однако было что-то не так, что вибрировало на полу, в воздухе и на стенах.

Я почувствовала это, прежде чем увидела.

Когда я открыла дверь, чтобы взять газету, сердце уже билось по-другому, тяжело, предупреждено.

Потом я увидела… На ковре прямо перед порогом покоилось маленькое птичье тело.

Мёртвое...

Крылья расправлены под неправильными углами, как будто они были сломаны. Шея скручена в одну сторону, глаза открыты в пустоте, которая, казалось, нацелена прямо на меня. Засохшая кровь окрашивала белые перья, превращая их в гротескные пучки и прикрепляясь к окоченевшим лапкам, тонкой нитевидной линией, разорванным куском бумаги, грязным и дрожащим под ветерком.

Я медленно присела на корточки, чувствуя, как мои ноги шатаются, а руки потеют.

Бумага была маленькая, оторванная от какого-то листа. Почерк, кривой и неровный, выглядел так, как будто он был нацарапан яростью:

«Ты просто ещё одна из. Он всегда заканчивает тем, что ломает их всех, а затем бросает.»

Пол, казалось, провисал под моими ногами. Мой живот сильно скрутило, и на секунду я подумала, что меня стошнит прямо на ковёр, над сломанным мёртвым телом этого маленького существа, которое каким-то образом было метафорой того, какой может быть моя судьба.

Я закрыла дверь с глухим стуком, запирая замки, как будто сам жест мог помешать страху, который уже просачивался в щели моего разума.

Я вернулась внутрь, шатаясь, держа записку между пальцами, как будто она была сделана из битого стекла.

Я села на пол кухни, прижав спину к холодильнику, и глядя в ничто, когда бумага дрожала в моих руках, и мир вокруг, казалось, исчезал.

Я не плакала. Я не кричала. Я не спешила звонить Леону. Потому что в глубине души, в глубине души часть меня понимала: он уже всё это знал, и каким-то извращённым и жестоким образом всё это было частью моей цены за него.

На моём теле всё ещё были следы его владения, однако на моём пороге было предзнаменование того, что может случиться, если я осмелюсь принадлежать кому-то ещё... или себе. Между двумя ужасами, быть сломленной им или быть уничтоженной кем-то другим, я всё ещё не знала, каким будет мой окончательный выбор.

Звук поворота ключа в замке был почти агрессией против густой тишины, которая висела в квартире. Моё тело отреагировало прежде, чем мой разум смог рассуждать: спина напряглась, сердце забилось, а руки крепко сжали ткань платья. Я сидела на полу кухни, всё ещё цепляясь за помятую записку, когда вошёл Леон.

Он пересёк дверь с таким же сдержанным спокойствием, как и всегда, как будто ничто в мире не могло его коснуться. Чёрная куртка, волосы слегка растрёпаны, борода затеняет твёрдую челюсть. Он нёс бурю с