Читать книгу - "Душа-cоловей - Вероника Аркадьевна Долина"

нужна, как подростку, отвага.

А в ушах нарастающий звон

Говорил: торопись, бедолага.

От могучего света слепа,

Понимала, что все невозможно.

И в лицо мне смеялась судьба,

Но и я не была осторожна.

14 октября

«День второй отмечаю…»

День второй отмечаю

Осеннего особенного поста.

Ног под собой не чаю.

Слышу треск непослушного хвороста.

То есть веток, которые я же искала

В густом побитом лесу,

И холодной водой себе в лоб плескала

В полуночном уже часу.

Веток было сколько душе угодно.

Колючих древних ветвей.

Подбирать и обламывать так неудобно,

До ожогов, до первых кровей

На ступнях этих кукольных.

На подушечках кружевных.

На ножах острых бабкиных кухонных.

На передничках неживых.

Собирай себе хворост, падчерица.

Так красна черепица слов,

Так осенняя краска пачкается,

Так негибок лесной улов.

Ломок, хрупок, не пахнет фиалками,

А неплохо бы, год спустя.

Плачь своими слезками жалкими.

Заготавливай хворост, дитя.

15 октября

«Как третий день – не всякий день метут…»

Как третий день – не всякий день метут.

Тут осень, тут московские задворки.

Хотелось бы сберечь и там, и тут

Свою листву от яростной уборки.

Придется же и строчку шевельнуть,

И стопку книг пугливо передвинуть.

И вдруг запнешься, выдохнуть-вдохнуть…

Смотри, не вздумай сметь меня покинуть.

На то и третий день. Мой третий глаз

Глядит во тьму умышленно серьезно.

Не покидай меня, в который раз

Прошу тебя. День третий. Нет, не поздно.

16 октября

«Мне тут один король…»

Мне тут один король

(Ведь я же королева…)

Так написал – позволь

Тебе признаться, дева.

Я в юности бывал

На разных песнопеньях

И рот там разевал

Со всеми на ступенях.

Но тихий голос твой

Не помещался в зиму.

Скорей уж с головой,

Что падает в корзину,

Он совместился вдруг.

Он угадал детали.

И север мой, и юг

Мне сниться перестали,

А детский голос твой

С обидой и надколом

Стоял над головой

Неярким ореолом.

Все помню. И с листа

Взлетают тень и слово.

Четвертый день поста

До дня двадцать седьмого.

17 октября

«На пятый день (а я считать решила)…»

На пятый день (а я считать решила)

Октябрьская метель припорошила

Перроны и перила, по пути

Смешала мне все нитки да иголки,

Всю дребедень и мелочь с барахолки,

Что повезло до дома донести.

На пятый день снежок упал покровом

Таким-то хрупким, не на все готовым,

А только лишь обрадовать бойца

Что ходит в безобразном маскхалате…

Весь разогретый, дутый, весь на вате…

И льется влага с красного лица.

На пятый день между семьей и школой

Наметился конфликт с иглою полой

Со шприцем ненадежным, как же так…

Так голова безжизненно болела,

Что и другим частицам не велела

Принять уколы за счастливый знак.

На пятый день особо бестолково

Все вышло. Балерина Волочкова

Зачем-то напомадила бровей.

Хотя все знают цену той помаде

И жалобному «ну же, христаради…»

Ее колхозных отбивных кровей.

На пятый день мой лоб угрюмо свистнул.

Архангел Гавриил его притиснул.

Архангел Михаил нам не был рад…

Пока не дозвонилась им попутно,

Свой аппарат ища ежеминутно –

Мой слуховой особый аппарат.

18 октября

«И, день шестой поймав календарем…»

И, день шестой поймав календарем,

Сегодня девятнадцатое – зная –

Я в номере гостиничном своем

Закрою дверь, она – двадцать седьмая.

Какая же еще встречает тут,

На верхотуре лесенки больничной

Есть армия спасенья, институт,

Где ждут меня с моею картой личной.

Не бойся дня шестого, говорю.

Смотри, какие выпали подвески.

Не всяк поэт погиб. Календарю

Доверим свой отсчет. Пускай нерезки,

Но все же проступают средь зимы

Черты едва знакомые, и снова –

Не бойся, говорю. Не бойся, мы

До номера дойдем двадцать седьмого.

19 октября

«Потом я забыла его…»

Потом я забыла его.

Уехала раньше, чем надо,

Заснула немножечко крепче,

А книгу потолще взяла.

И что же? А вот ничего.

Но все же горела лампада,

И цвел фитилек темной речи

И жил под присмотром стекла.

И вот ведь, стою, как каштан.

Их, помнится, в Киеве – пропасть.

И каждый – зеленая крепость,

И каждый – ночная звезда.

И в трубочку кто-то скатал

Ночную огромную лопасть.

И это судьба и нелепость.

Но все-таки и не беда.

Потом я закрыла его,

Тот перечень дней беспощадных.

Блокнот откровений нескладных

От девочки глухонемой.

И что же? Да нет ничего.

Ни острых шипов плотоядных,

Ни хрупких сердец шоколадных.

Был день, как я помню, седьмой.

20 октября

«В Донецке – в Донецке – в Донецке…»

В Донецке – в Донецке – в Донецке,

Где все было так по-советски,

В гостинице вижу кино,

Которое в кровь проникает,

И время мое истекает,

Да кончилось время давно.