Читать книгу - "Кто написал твою смерть - Алекс Павези"

Анатоля. Завтра – день его рождения, со смерти отца прошло пять недель, а с похорон – три.

Звонил телефон.

Марсин накинул на плечи края черного одеяла, соорудив накидку, и поплелся через гостиную.

– Алло? – скептично сказал он в трубку.

– Марсин, – произнес голос. – Это я, Яника. – Она казалась недовольной. Даже больше, чем обычно. – Я понимаю, что сейчас рано, пока ты не успел это отметить. Просто ничего не говори. У меня мало времени. Я сажусь на самолет через минуту…

– Сейчас пять часов утра, Яника…

– Марсин. Сконцентрируйся. Этот звонок мне дорого обходится.

Марсин открыл раздвижную дверь на балкон и вышел на воздух, забрав телефон с собой.

– Мне тоже, Яника.

– Но тебе не обязательно было отвечать, правда? Единственная причина, почему я позвонила тебе, – наличие автоответчика. Можно было просто дождаться, пока я оставлю сообщение. – Все, чем владел Марсин, было неоправданно дорого, от широкоугольного телевизора до похожей на кальмара соковыжималки для лимонов; цифровой автоответчик не был исключением. – В противном случае я бы позвонила Фиби.

Рассвет выглядел так же, как обычно. Марсин повернулся к нему спиной и нашел пачку сигарет, спрятанную в цветочном горшке. Он ни разу не курил с прошлого утра, почти двадцать четыре часа. Он достал одну сигарету и начал искать на балконе зажигалку.

– Ты где? – спросил он. – Все еще в Австралии?

– Я в аэропорту в Сингапуре, на полпути домой. Мне показалось или ты вышел?

Марсин выхватил незажженную сигарету из губ и посмотрел на нее так, будто в нее демон вселился.

– Откуда ты знаешь?

– Я слышу ветер. Ты снаружи, на балконе. Что случилось?

Марсин пытался бросить курить с начала месяца. Первые три недели он неплохо держался, но стал сдаваться последние несколько дней.

– В начале недели мне пришли плохие новости. – Марсин глянул через окно на столик с мраморной столешницей, стоящий у стены в гостиной. На нем лежал конверт с его адресом, написанным печатными буквами незнакомым почерком. – И для того, чтобы бросить, нужны тренировки, как и для всего остального. Ты же не посылала мне письмо?

– Я посылала открытку, но она, наверное, дойдет не раньше следующей недели. А что?

Марсин вздохнул.

– Кое-кто мне кое-что прислал. Неважно. Зачем ты звонишь, Яника? Чего ты хотела? Явно же не просто меня разбудить.

– Мне надо узнать, будет ли что-то на эти выходные. Анатоль уже должен был мне сказать. Но я писала ему, а он не ответил. И я пыталась звонить, но он не берет трубку. Может, его нет дома, но я не могу отделаться от чувства, что меня игнорируют.

– Возможно, он не отвечает, потому что сейчас еще глубокая ночь.

– Вчера я тоже пыталась, весь день. И позавчера. Я должна приземлиться в Хитроу через четырнадцать часов, и мне надо знать, что делать дальше. Мне ехать обратно в Бирмингем или оставаться в Лондоне? Хотелось бы со всеми вами увидеться. У меня есть новости.

– Какие новости?

– Скажу при встрече.

Марсин кинул отвергнутую сигарету за перила. Потом взял пачку, где оставалась еще половина, и аккуратно кинул ее на балкон внизу; она приземлилась рядом с четырьмя другими пачками, которые он сбрасывал туда последние недели. Их яркие бело-красные этикетки ярко выделялись на фоне рыжевато-коричневой отделки, как колода карт, разложенная на покерном столе.

– Надеюсь, он дома, – сказал Марсин. – Я планирую выдвигаться через час или два. – Потом он вспомнил о времени. – Или три.

– То есть день рождения все-таки будет? Мне нужно знать.

Волнение Яники оказалось заразительно. Марсин уже сожалел, что избавился от сигарет.

– Наверное, – ответил он. – А почему нет?

– Я не знаю. Меня не было три недели. За это время все могло случиться, Марсин. Анатоль, например, мог умереть. Или переехать. Его могли арестовать.

Марсин вернулся в свою со вкусом обставленную квартиру и закрыл за собой дверь. Последние пять недель он терпеливо ждал сообщения об аресте Анатоля, но его так и не последовало.

– Он жив, – сказал он. – И не переехал. И, кажется, убийство сошло ему с рук.

Вид с провинциальной железнодорожной станции

Позднее этим же субботним утром перед Фиби из поезда вышла горстка людей. Она последовала за ними по платформе, а потом вышла из здания станции. На ней был модный белый пастельный свитер в радужную полоску и бледно-синие джинсы; и то и другое – покрытое кошачьей шерстью. В руках Фиби несла коричневую кожаную дорожную сумку и букет белых лилий и роз. Шел сильный дождь. Цветы потихоньку заполнялись водой. Фиби остановилась у станции и перевернула охапку вверх ногами, наблюдая, как лепестки извергают жидкость.

Она приехала на окраину деревни Тисбери в Уилтшире – довольно большого относительно региона поселения, но все же достаточно камерного, чтобы спрятаться за единственным рядом деревьев. Все, что Фиби могла разглядеть на склоне холма напротив станции, это несколько выступающих над зеленью крыш и кривой зуб церковного шпиля, заостренного только с одного конца.

Между станцией и ведущей в деревню дорогой была небольшая соединительная полоса. Вдоль нее шли парковочные места, обозначенные белой краской на асфальте. Человек прямо перед Фиби сел в ожидающее такси, но все остальные пассажиры ее поезда поспешили дальше, в сторону деревни. Никто не хотел задерживаться на улице и мокнуть. Фиби дошла в их потоке до дороги, а потом повернула обратно к станции. Машины Анатоля она на парковке не видела. На самом деле она даже не особо искала, зная, что он, как обычно, опоздает.

Она отыскала закрытый подъезд, слегка прижалась к зданию станции и спряталась под карнизом. Достала свой новый мобильный телефон и проверила, не пропустила ли звонок Анатоля. Оказалось, что нет; у нее все равно не ловил здесь сигнал. С крыши здания над ее головой падала стена дождя.

– Ну же, – пробормотала она, подняв телефон повыше.

Мало что в этой жизни беспокоило Фиби так, как опоздания. Особенно если ей приходилось униженно ждать в общественном месте. Она чувствовала себя невестой, брошенной у алтаря, а белый букет только подчеркивал ее бедственное положение. Но она сама виновата, что сказала Анатолю точное время прибытия поезда, хотя понимала, что нужно вычитать минут десять или пятнадцать; сама виновата, что в тридцать лет не умела водить. Она оторвала листочек сбоку букета и вонзила в него ноготь большого пальца, позволив своей тревоге перерасти в гнев.

– Да где ты, мать твою? – шептала она.

Ответив ей вздохом, поезд, который привез Фиби в Тисбери, начал движение. Когда последний вагон покинул тщедушную станцию, позади как будто обрушилась огромная стена. Тогда Фиби увидела стальной забор, с