Читать книгу - "Кто написал твою смерть - Алекс Павези"

отец Анатоля. Майя полулежала на диване в своей сводчатой маленькой студии в жилом комплексе Барбикан в лондонском Сити. Ее кровать располагалась прямо над ней, на деревянной антресоли в одном конце комнаты. Майя ничего не сделала за день – кроме того, что проснулась в двенадцать и перебралась из постели на диван. Она уже почти неделю не выходила из квартиры.

Майя согнула колени и подтянула к себе пятки, а между ее большим и указательным пальцами серебристо поблескивала сталь – она держала пару щипчиков. Штаны ее мятно-зеленой пижамы были спущены до голеней, и она пыталась подцепить вросший волос на бедре: черная изогнутая запятая, впившаяся в кожу. Неприятно, да и грамматически неверно. Она расположила щипчики поудобнее, вздохнула и потянула. Волос выдрался без единого звука, но само ощущение было звукоподобным: краткое сопротивление, растаявшее под быстрым движением руки и отдавшееся едва уловимым покалыванием в пальцах. Тупая боль с внезапно последовавшим облегчением.

– Чик, – произнесла Майя.

Она подалась вперед, разглядывая нонконформистский фолликул. Сморщенный глазок, моргающий кровью. Майя представила, как берет скальпель и увеличительное стекло и вырезает вокруг него крошечный квадратик, миллиметр на миллиметр, создавая что-то типа ковровой плитки, которую можно отодрать щипчиками. Но эта греза была нарушена пронзительным металлическим звонком телефона: это была отреставрированная винтажная модель из кроваво-красного бакелита.

Майя вытерла бедро ребром ладони, положила щипчики на кофейный столик и посмотрела в окно в противоположном конце комнаты.

Закат выглядел апокалиптически: гряда облаков поднималась над стеной здания напротив, и их изрытые подбрюшья окрашивались в фиолетовый, розовый и алый тона. Выглядело как смесь крови и пены для ванн. Майя моргнула и уставилась на палитру света. Она пять дней не выходила на улицу, пренебрегая даже своей студией неподалеку. Весь пол ее квартиры был завален эскизами, которые она забрасывала, не закончив. Они должны были войти в серию монохромных городских пейзажей с изображениями мест, где происходили убийства, совершенные в Лондоне в минувшем январе. Весь цикл назывался «Счастливого Нового года» – что оказалось совсем не так вызывающе, как Майя рассчитывала. Она хотела закапать каждую работу небольшим количеством собственной крови, которой бы хватило для того, чтобы окрасить небо красным. Но практические затруднения оказались настолько необоримыми, что вместо этого у нее наступил творческий спад. Сейчас ее квартира представляла из себя диораму творческого процесса в натуральном виде – совершенно застывшую.

Она встала, зевнула и подтянула штаны.

Телефон звонил уже больше минуты. Она начинала подумывать ответить. Существовала исчезающе малая вероятность, что это что-то важное. Она подошла к низкому столу у входной двери и подняла телефон.

– Алло? – настороженно произнесла она.

– Майя? Это я. – Голос принадлежал Фиби. Майя и Фиби выросли в одном городке и ходили в одну и ту же школу, но сблизились только в университете. – У тебя есть минутка поговорить? У меня плохие новости.

– Даю тебе две минуты, – сказала Майя, пожевывая волосы. – Максимум три. А потом я иду на закрытую выставку. Если опоздаю, белое станет теплым.

– Что станет?

Майя взглянула на бокал остывшего красного, которое она оставила на столешнице накануне вечером. За ним над раковиной возвышалась гора тарелок.

– Белое вино, Фиби. Оно станет радиоактивным.

Фиби отказалась реагировать на такое очевидное преувеличение; она слышала такое уже слишком много раз.

– Сегодня днем умер отец Анатоля. Тебе стоит позвонить ему. Или хотя бы отправить открытку.

– Гус? – Майя посмотрела в другой конец квартиры, где под ведущей на антресоль лестницей стоял комод с ящиками. Где-то в одном из них лежала фотография ее друзей, выстроившихся перед домом Анатоля; Гус выглядывал в одно из окон за ними, пока Майя не вырезала его с помощью маникюрных ножниц. Она попыталась представить его лицо, но не увидела ничего, кроме пустоты в форме бриллианта. – Не уверена, что это можно назвать плохими новостями, Фиби. Я его едва знала.

– Но ты знаешь Анатоля, так ведь?

Майя повернулась к ряду крючков рядом с дверью, где она оставляла ключи. Рядом с ними висели наручные часы Анатоля. Он забыл их у нее в квартире, когда заходил в последний раз.

– А что? Он же не замешан?

– Не замешан?

– В смерти Гуса?

Фиби вздохнула, явно не развеселившись от этой мысли.

– Нет, Майя. Это был несчастный случай.

– Какой несчастный случай?

– Трагический.

– Да? А что случилось?

– Майя. Не слишком возбуждайся, ладно? Я знаю, какая ты. Не надо раздувать из этого историю.

Майя не ощущала ничего, даже отдаленно напоминающего возбуждение, уже несколько недель. Но тайный интригующий посыл, скрытый в словах Фиби, привлек ее внимание и стал медленно, но верно вытягивать из хандры.

– Что ты имеешь в виду? Там было что-то кровавое?

Фиби вздохнула еще раз: по проводу пронесся протяжный, еле слышный присвист.

– Не слишком наслаждайся рассказом, Майя. Не начинай воображать всякое. Он был отцом Анатоля, не забывай.

Майя окинула взглядом картины, висящие на стенах ее квартиры: искаженные формы, болезненные цвета. Она почувствовала, как ее охватывает вдохновение.

– Думаю, не пойду я все-таки на эту закрытую выставку, Фиби. А значит, у меня весь вечер свободен. Почему бы тебе все мне не рассказать? Я хочу знать каждую чудовищную подробность.

Все поверхности в доме Фиби напоминали лужицы, оставленные приливной волной моря воспоминаний: на каждом стеллаже, подоконнике, столике и даже телевизоре сгрудились безделушки, фотографии и сувениры. Среди всех этих сентиментальных побрякушек гордо торчали поздравительные открытки на тридцатилетие – день рождения у нее был шесть месяцев назад. Все, кроме Анатоля, прислали ей открытки. Дин свою смастерил сам: сделал аппликацию. На ней была голубая картонная овчарка в обнимку с овцой. «Стадность не гадость», – гласила она.

Фиби набила свое маленькое жилище воспоминаниями ради ощущения, что ей есть чем похвастаться после тридцати лет жизни на земле: чем-то получше однокомнатной квартиры в Крауч-Энде, на треть оплаченной ипотеки и преподавания французского языка равнодушным подросткам. Где-то лежали надежно упакованные в обувную коробку поздравительные открытки на двадцатилетие.

– Я знаю, ты считаешь меня скучной, Майя.

Фиби сидела в кресле с золотистой бахромой и удерживала громоздкий телефон на коленях. Из соседней квартиры доносилось звяканье сковородок и ученическая игра на пианино. Жизнь в Лондоне способствовала какому-то инфантилизму. Фиби всегда считала, что взрослая жизнь состоит из еженедельных дружеских ужинов и долгих посиделок в барах летними вечерами, но она по-прежнему жила как студентка и у нее в квартире едва хватало места, чтобы принять друзей. Квартира занимала половину этажа викторианского городского дома, и она делила сад с пятью другими семьями. Маленький полосатый кот скакал из гостиной в смежную