Читать книгу - "Красный галстук, черный лес - Валерий Георгиевич Шарапов"

утюгом, чтобы придать им вид тридцатилетней давности. И подложил эту «куклу» обратно в чулан. Я знал, что убийца Никифора обязательно будет их искать. А вам ничего не сказал, чтобы игра получилась исключительно правдоподобной. Мне нужно было заставить убийцу нервничать. Создать видимость, что мы роем землю, но пока ничего не нашли.

— Рискованно, — покачал головой Илья. — Если бы он раскусил…

— Зинчук был слишком самоуверен. Он увидел то, что хотел увидеть. И сжег эти бумажки с таким пафосом, будто уничтожал акт о капитуляции Германии. Даже не догадываясь, что сжигает мои художества.

— Тогда я в самом деле поверил, что он сжигает оригиналы, — вспомнил Илья. — Но вот когда приехал кинолог и собаке сожгли нюх нашатырем… Я тогда сразу подумал про бойкот со стороны местной милиции.

— Да, ты прав, — Туманский кивнул. — Это был негласный приказ Первого секретаря — всячески мешать «москвичам». Аммиак разлил наш друг Тодеренчук. Ему приказали сорвать поиск, чтобы мы не нашли Ваньку раньше времени.

В баре повисла тишина. За окном все так же шуршал дождь, будто пытался смыть следы этой долгой и грязной истории.

Туманский посмотрел на часы.

— Так, молодежь. У нас полтора часа до поезда. Финита ля комедия.

Он встал, надевая плащ.

— Илья, мы проводим тебя в гостиницу, твой поезд в Симферополь завтра утром. Море ждет. А мы с Валей — на вокзал. Домой, в Москву.

Он посмотрел на подчиненных, сидящих рядом, с искренней любовью и восхищением, и добавил еще мягче:

— Теперь у каждого из вас свой поезд. Но что-то мне подсказывает, что конечная станция у вас будет одна.

Глава 56

Последний луч надежды

Они вышли из бара в сырые, гулкие сумерки старого Львова. Дождь здесь не просто шел — он, казалось, был частью архитектуры, стекая по стенам, как по холсту старого мастера.

Небо над городом нависло тяжелым, фактурным сводом цвета мокрого сланца и пепла. Оно давило на шпили и крыши, заставляя старинные здания, пережившие не одну империю, казаться еще мрачнее и величественнее.

Справа, уходя в туманную высь, темнела высокая готическая башня колокольни — строгая, похожая на обгоревший остов свечи. Рядом с ней притулился купол собора, чья медь от времени и влаги стала цвета полыни.

Вся улица была вымощена той самой знаменитой львовской брусчаткой — неровной, скользкой, блестящей, словно чешуя гигантской рыбы. В лужах, дрожа от капель, отражался перевернутый мир: серые фасады, редкие прохожие, спешащие укрыться под черными куполами зонтов, тусклые фонари.

Единственными пятнами тепла в этом монохромном пейзаже были окна. Они горели густым, уютным янтарным светом, вырезая из темноты квадраты чужой, спокойной жизни — жизни, где пьют чай, читают газеты и не знают о трупах в лесу.

Вдали, позвякивая на стыках, медленно полз узкий красный трамвай. Его бока светились в тумане, как маяк в каменном море, а колеса высекали искры, тут же гаснущие на мокром камне.

Они шли под одним зонтом, прижимаясь друг к другу, вдыхая запах мокрого камня, печного дыма и остывающего лета. Город вокруг был красив той особенной, печальной красотой, которая бывает только в старых кварталах, хранящих слишком много тайн.

— И последнее, — сказал Туманский, когда они остановились на перекрестке, ожидая зеленого сигнала. — Мне сегодня звонили из следственного комитета.

Илья и Валя посмотрели на начальника с плохо скрытой тревогой.

— Сказали, оригиналы фото и письмо сдать им. В спецхран. Поблагодарили за блестящую работу, за мужество и профессионализм. Бла-бла-бла… Ордена, может, не дадут, но премии выпишут.

Он усмехнулся, глядя на мокрый асфальт.

— Лыткив на очень хорошем счету в ЦК. Крепкий хозяйственник, верный ленинец. Там решили: он, конечно, перегнул палку, панику развел. Испугался за себя, за карьеру, повелся как мальчишка на поводу у шантажиста. Но в Москве умные люди сидят. Говорят, это все нервы. Генетический страх.

Максим остановился посреди лужи, повернулся к своим сотрудникам. В свете фонаря его лицо казалось усталым и старым.

— Но ведь у нас сын за отца не отвечает? Так ведь, мои белые зайчики?

Он смотрел на товарищей, ожидая ответа. Дождь барабанил по куполу зонта, отсчитывая секунды молчания.

Валя поправила ремень сумочки на плече. Ее взгляд стал жестким и пронзительным, как медицинский скальпель.

— Ответ зайчиков такой, Максим Николаевич, — тихо сказала она. — Генетика решает многое. И страх — он никуда не денется. Он в нем навсегда. Как группа крови. То, что он сын того, кто вешал наших дедов, — это в нем зашито намертво.

Она посмотрела на темнеющий вдали шпиль костела.

— Просто сейчас этот зверь притаился. Сидит внутри, в темноте, и молчит. А тело живет своей номенклатурной жизнью. Руки машут с трибуны, горло выкрикивает «Слава КПСС», глаза читают постановления Пленумов. Но маленький мальчик Олесь в кепке с трезубцем никуда не исчез. Он сидит внутри секретаря обкома и ждет.

— Чего ждет? — спросил Илья.

— Своего часа, — ответила Валя. — Когда можно будет снять маску.

Туманский помолчал, затем вздохнул и пожал плечами.

— Возможно, ты и права, Валюша. История — дама цикличная. Она умеет ждать.

Они прошли еще квартал. У старинного здания с вывеской «Готель» Максим остановился.

— Ну, вот и все. Илья, твоя гостиница. Отсыпайся. Завтра поезд, солнце, море. А нам с Валей — на трамвай, до вокзала. Москва слезам не верит, но ждать не любит.

Илья шагнул к Вале.

Вокруг шумел город, спешили прохожие, но для них этот мир исчез. Остались только двое на мокрой мостовой. Он осторожно, боясь причинить самому себе боль резким движением, обнял ее.

— Я приеду, — прошептал он ей в висок. — Через двадцать четыре дня. Сразу к тебе.

Валя подняла лицо. На ее щеках смешались капли дождя и слезы.

— Я буду ждать, — она коснулась губами его щеки. — Мы будем ждать. Вместе с Димкой. Ты только лечись, слышишь? Не геройствуй там.

— Обещаю.

— Ну все, все, Ромео и Джульетта, — ворчливо поторопил Туманский, отводя глаза. — Трамвай идет. Опоздаем.

Илья неохотно разжал объятия. Валя отступила под зонт к Максиму.

Желтый, худой вагон медленно подполз к остановке, распахнул двери, приглашая в тепло и свет. Они вошли. Двери закрылись с мягким шипением.

Илья стоял на тротуаре под теплым дождем и смотрел. За запотевшим стеклом уходящего трамвая он видел лицо Вали. Она прижала ладонь к стеклу. И он, повинуясь порыву, поднял свою руку, словно приложил ее к воздуху, повторяя этот жест.

Трамвай, громыхая на стыках, увозил ее сквозь серую пелену дождя, в туманное будущее, в другую жизнь. Но Илья точно знал: этот маршрут не в один конец. Это только начало пути, который они обязательно