Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс"

последнее время, со дня вечеринки, он боролся с простудой. Я ждала.

Потом он заговорил:

— Я так не хочу.

Я сжала в кулаке кубики льда.

— Не хочешь — как? — У меня упало сердце. — Как? — повторила я.

— Вот так, — протянул он и широко взмахнул рукой. — Каникулы счастливой семьи, а потом, на следующий день после Рождества мы…

Стало трудно дышать, горели щеки.

— Что ты хочешь сделать? Сказать ей прямо сейчас?

Он ничего не ответил.

Я убрала руку с автомата, задвинула крышку. Она застряла на полпути. Я уперла ведерко со льдом себе в бедро, потянула за крышку. Эд схватился за нее и дернул.

Ведерко выскочило, загромыхало по ковру, кубики льда рассыпались по полу.

— Черт!

— Оставь, — сказал он. — Я ничего не хочу пить.

— А я хочу.

Я опустилась на колени, чтобы сгрести кубики обратно в ведерко. Эд наблюдал за мной.

— Что ты собираешься с этим делать? — спросил он.

— Оставить, и пусть растает?

— Да.

Я поднялась и поставила ведерко на автомат.

— Ты серьезно хочешь сделать это сейчас?

Он вздохнул:

— Не понимаю, почему мы…

— Потому что мы уже здесь. Мы уже… — Я указала на дверь нашего номера.

Он кивнул:

— Я думал об этом.

— Последнее время ты много думаешь…

— Я представил, — продолжил он, — что…

Эд замолчал, и я услышала за спиной щелчок. Рядом открылась дверь. Повернув голову, я увидела идущую к нам по коридору женщину средних лет. Она робко улыбнулась, отвела взгляд и, аккуратно перешагивая через рассыпанные кубики льда, направилась в сторону вестибюля.

— Я подумал, ты сразу же захочешь начать лечение. Именно это ты обычно говорила одному из своих пациентов.

— Не надо… не говори мне, что я говорила или чего не говорила.

Он молчал.

— Я не стала бы говорить такое ребенку.

— Ты говорила это родителям.

— Не говори мне, что я говорила.

Опять молчание.

— И, насколько она знает, лечить там нечего.

Он снова вздохнул, потер пятно на ведерке.

— Дело в том, Анна, — сказал он, и в его глазах отразилась тоска, а широкие брови страдальчески сошлись на переносице, — что я не могу больше этого выносить.

Я опустила глаза, уставившись на кубики льда на полу, которые уже начали подтаивать.

Ни один из нас не нарушил паузы. Ни один не пошевелился. Я не знала, что сказать.

Потом я услышала свой голос, мягкий и тихий:

— Не вини меня, если она расстроится.

Пауза. Потом прошелестел его голос:

— Все-таки я виню тебя. — Он шумно вдохнул, потом выдохнул. — Я считал тебя соседской девчонкой, — сказал он.

Я приготовилась к продолжению.

— А теперь глаза бы мои тебя не видели.

Я крепко зажмурилась, вдохнула холодный воздух, веющий ото льда. И мне вспомнился не день нашей свадьбы, не та ночь, когда родилась Оливия, а утро, когда мы собирали клюкву в Нью-Джерси: Оливия в резиновых сапожках, лоснящаяся от солнцезащитного крема, визжит и смеется; над головой высокие небеса, припекает сентябрьское солнце; вокруг обширное море красно-розовых ягод. У Эда полные пригоршни клюквы, его глаза блестят. Я сжимаю липкую ладошку нашей дочери. Помню, как мы едва не провалились в болото, сильно промочили ноги.

Я подняла взгляд, посмотрела в глаза Эда, в эти темно-карие глаза. «Совершенно обыкновенные», — уверял он меня на втором свидании, но мне они казались красивыми. И я считаю так до сих пор.

Он тоже взглянул на меня. Между нами тарахтел автомат с кубиками льда.

Потом мы пошли рассказать все Оливии.

Глава 31

ВрачПришел: Потом мы пошли рассказать все Оливии.

Я выжидаю. О чем еще Лиззи захочет узнать? Сколько я смогу выдержать? Я уже чувствую, как болит сердце в груди.

Проходит минута, но ответа по-прежнему нет. Наверное, это слишком болезненно для Лиззи: я говорю о расставании с мужем, — тогда как она потеряла своего безвозвратно. Интересно…

БабуляЛиззи вышла из чата.

Я таращусь на экран.

Теперь мне придется в одиночку вспоминать окончание истории.

Глава 32

— Вам не тоскливо здесь в одиночестве?

Я резко просыпаюсь от этого вопроса, заданного спокойным мужским голосом. С трудом разлепляю веки.

— Наверное, я родилась одинокой.

Теперь это женский голос. Бархатное контральто.

В моей памяти мелькают светлые пятна и тени. Это «Черная полоса» — Боги[663] и Бэколл бросают друг на друга через кофейный столик томные взгляды.

«По этой причине вы посещаете судебные разбирательства убийств?»

На моем кофейном столике — остатки моего ужина: две выпитые до дна бутылки мерло и четыре баночки пилюль.

«Нет. Я пошла потому, что ваше дело напоминало дело моего отца».

Я ударяю по клавише пульта. Снова ударяю.

«Я знаю, он не убивал мою мачеху…»

Экран телевизора погружается во тьму, а вместе с ним вся гостиная.

Сколько я выпила? Точно — две бутылки. Плюс за обедом. Много вина, должна признаться.

И лекарства. Нужное ли количество я приняла утром? Те ли таблетки я взяла? Знаю, последнее время я небрежна. Неудивительно, если доктор Филдинг считает, что мне становится хуже.

— Плохо себя ведешь, — распекаю я себя.

Я заглядываю во флаконы. Один из них почти пустой, на дне притаились у стенки две белые пилюльки.

Господи, как я пьяна.

Я поднимаю глаза, смотрю в окно. Снаружи темно, глубокая ночь. Озираюсь по сторонам в поисках телефона, не могу его найти. Дедушкины часы, маячащие в углу, громко тикают, словно пытаясь привлечь мое внимание. 21:50.

— Девять пятьдесят, — произношу я вслух. Звучит неважно. Попробуем так: без десяти десять. — Без десяти десять. — Лучше. Я киваю часам. — Спасибо, — говорю я им.

Часы важно взирают на меня.

Пошатываясь, иду в кухню. «Пошатываясь» — не так ли описала мою походку Джейн Рассел в тот день, когда я вышла на улицу, чтобы прогнать маленьких паршивцев, которые швырялись яйцами? Пошатываясь… Это что-то из «Семейки Аддамс». А, неуклюжий дворецкий[664]. Оливии нравится музыкальная тема из фильма: «Щелк, щелк».

Я хватаюсь за кран, подсовываю под него голову, рывком поворачиваю рукоятку к потолку. Тугая струя белой воды. Ловлю ртом воду, глотаю.

Провожу рукой по лицу, ковыляю обратно в гостиную. Мои глаза блуждают по дому Расселов. Вижу призрачное свечение компьютера Итана, паренек склонился над столом. Кухня пуста. А вот их гостиная, веселая и яркая. И вот и Джейн, сидит в белоснежной блузке на полосатом канапе. Я машу рукой. Она меня не видит. Снова машу.

Нет, не видит.

Одна нога, потом другая, и снова первая. Потом вторая — не забудь про вторую. Я валюсь на диван,