Читать книгу - "Аромат апельсинов - Кэти Джордж"

идем дальше, и тут начинает звонить церковный колокол. С первым гулким ударом мы с Биллом оборачиваемся на звук.

– Восемь часов, Билл, – говорю я, остановившись, когда колокол умолкает.

А останавливаюсь я, подумав, что это даст мальчику возможность перевести дух.

– Какой смысл говорить мне об этом, Нэнс? Я ведь не глухой.

– Я тут подумала… Слышат ли они?

– Конечно, слышат, – отвечает Билл. – Меня упекли в конце лета, и мне была слышна каждая свистулька на рынке. Когда меня запирали на ночь после всего этого шума и гама снаружи, в старой тюрьме становилось так тихо, что мне хотелось вышибить себе мозги о железные пластины на двери.

Билл обычно неразговорчив. Услышать от него такое – настоящее событие. Он вообще не часто рассказывает, как сидел в Ньюгейтской тюрьме.

– Бедолаги, – говорю я.

Я по-прежнему стою, обернувшись в сторону квартала, откуда доносился звон колокола, но думаю о Билле, а не о сидельцах. В Ньюгейт он угодил еще до нашей встречи. Я его тогда не знала. И это к лучшему, потому что понятия не имею, как бы я перенесла его заключение. Я бы, наверное, спятила, отсчитывая часы и дни, изнывая от неопределенности, не зная, что ждет меня дальше.

– Вы, бабы, только об этом и думаете, – отвечает Билл. – Да уж, бедолаги! Впрочем, они, считай, почти что мертвецы, так что проку в этом никакого. – Он дергает Оливера за руку и рычит на нас обоих: – Шевелитесь!

– Погоди, – говорю я, не двигаясь с места и рассчитывая дать Оливеру еще немного времени собраться с силами. – Я бы не спешила. Если бы это ты сейчас выходил к виселице, когда часы пробили восемь, я бы ходила здесь кругами до тех пор, пока не упаду, даже если земля была бы усыпана снегом и на мне не было бы шали, чтобы укрыться. Подумай об этом.

– И какой в этом смысл? – спрашивает Билл. – Если ты не можешь перекинуть через ограду напильник и двадцать ярдов доброй крепкой веревки, то хоть ты пройди полсотни миль, хоть не двигайся с места вообще, мне от этого никакой разницы. Идем, хватит торчать тут и читать проповеди!

Я смеюсь. Хотя ничего смешного в этом нет. Я так иногда поступаю, чтобы отогнать от себя мрачные мысли. Укутав плечи шалью, иду дальше, но при мысли о тюрьме ладонь, которой я держу за руку Оливера, вздрагивает. Он смотрит на меня. Я встречаюсь с ним взглядом. Мы проходим мимо газового фонаря, и мне начинает казаться, что у меня в этот момент лицо такое же мертвенно-бледное, как и у мальчика.

Мы идем еще добрых полчаса, почти никого не встречая на пути. Дождь уже льет как из ведра, и мне приходится шагать осторожнее. Дважды я спотыкаюсь и едва не теряю равновесие. Под ногами скользко от грязи и прочего, о чем лучше не думать, и идти дальше меня заставляет только понимание, что мальчик, должно быть, устал не меньше моего, если не больше. И что мы уже почти пришли.

Наконец мы сворачиваем на улочку, полную ветхих лавочек старьевщиков. Бычок бежит впереди, словно понимая, что больше ему не нужно никого сторожить, и останавливается перед закрытой дверью. Дом очень ветхий и кажется необитаемым. На двери прибита доска, словно жилище когда-то пытались сдавать, но никаких объявлений нет и следа, так что от этой затеи явно уже давным-давно отказались.

– Вот так, – произносит Билл, останавливаясь и осторожно озираясь.

Я укрываюсь от дождя под козырьком и подтаскиваю Оливера к себе. Где-то звенит звонок. Потом мы все трое, все еще держась за руки, переходим на другую сторону улицы и несколько мгновений стоим под фонарем. Раздается шум, словно осторожно приоткрывается окно, и вскоре дверь бесшумно распахивается. Билл снова хватает Оливера за шиворот и бесцеремонно тащит его через лужи в дом, а я следую за ними.

Глава 17

В коридоре темно. Я жду, положив ладонь на мокрое плечо Оливера. Струйки воды стекают с моей одежды, образуя лужицы вокруг ног, а тем временем человек, впустивший нас, запирает дверь на цепочку и засов.

– Кто-нибудь здесь есть? – спрашивает Билл.

– Нет, – отвечает голос, и я узнаю Плута.

– А старик разве не пришел? – уточняет Билл.

– Да, он дома. И в очень скверном настроении. Вот уж обрадуется, когда вас увидит!

– Зажги свет, – просит Билл. – А то тут шею можно свернуть или наступить на собаку. А если кто на него вдруг наступит, то береги ноги!

– Постой немного, я сейчас принесу, – отвечает Плут.

Его шаги затихают вдали, но вскоре он возвращается с сальной свечой, зажатой в расщепленной палке. Он нахально улыбается Оливеру, вопросительно глядит на меня поверх головы мальчика, а потом разворачивается и ведет нас по лестнице. Мы проходим через пустую кухню, и Плут открывает дверь в комнату, из которой пахнет землей. Я уже бывала здесь раньше, хоть и давно, и знаю, что она ведет в небольшую пристройку во дворе.

Едва мы входим, раздается взрыв хохота.

– Боже мой! О, боже мой! – голосит Чарли Бейтс. – Вот и он! Фейгин, ты только посмотри! Глазам своим не верю. Вот это богатый улов. Держите меня, пока не просмеюсь!

Повалившись на пол, Чарли восторженно сучит ножками.

Холодная ладонь Оливера в моей руке вдруг напрягается.

Мне хочется придушить Чарли, но я знаю свое место и предпочитаю не вмешиваться. Мы с Биллом ни слова не сказали по поводу одежды мальчика. И на то есть причина. Невозможно попасть в богатую семью и продолжать носить те же убогие обноски, в которых тебя нашли, верно?

Чарли вскакивает. Выхватив свечу у Плута, он осматривает Оливера со всех сторон, хоть одежда на мальчике и промокла насквозь и вода стекает с нее на пол. Я понимаю, что так забавляет Чарли. Сама мысль о том, что кто-то из здешних мальчишек может так роскошно одеваться, становится достаточным поводом для веселья.

Фейгин, сорвав с головы ночной колпак и сжимая его в кулаке, раскланивается перед ошеломленным Оливером. Мне жалко мальчика. Плут тем временем сосредоточенно шарит по его карманам. Плут редко поддается веселью, если оно мешает ему работать. По натуре он угрюм, но я доверяю ему куда больше, чем Чарли. А еще он умен. Он всегда просчитывает на пару шагов дальше, чем Чарли. И мне нравится думать, что Плут присматривает за мной. Что наше знакомство еще до того, как появились остальные, что-то да значит. Что нет ничего такого, что я не сделала бы для него, а он – для меня.