Читать книгу - "Выше только стрижи - Елена Лабрус"

и не могла читать мысли. Обхватила его одной рукой за шею, ткнулась в плечо. Простите, конечно, Анфиса — не какая-то незнакомая девчонка, она ведь представилась.

10

От неё пахло духами и пирожками. Чем-то домашним и незнакомым. Чем-то приятно волнующим и чертовски опасным. Солнцем, пылью, псиной.

Прямо перед носом он видел тату на её запястье. Птичка с острыми крыльями. Наверняка какая-нибудь колибри или «поющая в терновнике» — девчонки любят во всё вкладывать смысл. Андрей в птицах не разбирался и тату на женской коже не любил, но эта была ничего: маленькая, объёмная, словно живая, даже будто подрагивала крылом на бьющейся жилке. Раздвоенный хвост… хм…

— Это ласточка? — спросил он.

Анфиса посмотрела на него сердито.

— Сам ты ласточка! Это стриж…

Дальше просилось «болван!», но он всё же нёс её на руках, поэтому она сделала ему скидку.

— И что значит твой стриж?

— Обещание.

— Обещание чего?

— Лететь, — неожиданно дрогнул её голос.

— Эй, надеюсь, ты не собираешься там расплакаться? — усмехнулся Андрей.

— Не дождёшься, — гордо шмыгнула она носом.

И хоть он готов был поклясться, что она на грани — от усталости, боли или просто потому, что всё позади, — он не Тим, его слезами не проймёшь.

— Ты что, шла пешком от аэропорта? — спросил он, поднимаясь с ней на руках на крыльцо. — Не слышала такого слова — «такси»?

— Ха-ха, очень смешно, — смерила она его взглядом, не удостоив объяснений.

Он поднялся с ней на второй этаж и поставил на пол, выбрав одну из пустых гостевых комнат.

— Спасибо за помощь, но не мог бы ты… — она царственно махнула рукой, — …меня оставить? Хочу принять душ, переодеться и всё же появиться на этом празднике жизни.

— Конечно, — просто ответил Андрей.

Он кивнул мужчине, что принёс чемодан, чтобы тот поставил его на кушетку, и неожиданно решил проявить гостеприимство:

— Фен и полотенца в ванной. Я принесу тебе лейкопластырь.

Он так и сделал — оставил на кровати лейкопластырь и обезболивающий гель, пока она была в душе. Осторожно прикрыл за собой дверь. Хотел вызвать охрану — пусть приглядят. Потом передумал: нет, присмотрит сам. Буквально глаз с неё не спустит.

С этих аппетитных ягодиц, что вызывали вполне определённое напряжение в паху. С этих бесконечных ног, которые он только что сжимал в руках, — интересно, как легко они разойдутся, если толкнуть коленом? С этой груди, что сейчас где-то не в его ладонях, а под горячими струями воды. С этих губ — дерзких и чувственных… Что будут делать они: кусаться, шептать, кричать, когда он… И пусть только попробует сказать «нет». Хотя нет, пусть скажет. Интересно, как быстро он её переубедит?

А потом он уложит её на спину.…

Привычные похотливые мужские мыслишки оборвались так резко, словно Андрей налетел на стену. Он остановился, потому что вдруг увидел совсем другое. Домик у моря. Белоснежный песок. Двое малышей — мальчик с его синими глазами, и девочка с её зелёными — стоят замок.

Он мотнул головой, отгоняя наваждение.

— Ты рехнулся, Олейников? — пробормотал он. — Такими темпами и до штампа в паспорте недалеко.

Андрей решительно отогнал морок, поправил ставшую предательски тесной ширинку и, что-то напевая себе под нос, отправился искать Тимофея, чтобы сообщить о прибытии гостьи.

11. Анфиса

Пока Анфиса плелась пешком в гору по пыльной дороге, ей казалось, что главное — просто добраться и всё самое страшное останется позади. Но когда, приняв душ, уложив волосы, поправив макияж и облачившись в дорогое платье, она наконец вышла к гостям, то с ужасом поняла: самое трудное только начинается.

Ей никогда прежде не приходилось бывать в таких домах. Роскошь — первое, что бросалось в глаза, и Анфиса, выросшая в обычной, среднестатистической семье, почувствовала себя чужой. Она помнила, что родители Тима — люди небедные, а его брат, любезно предоставивший свой дом для вечеринки, и подавно. Но одно дело — представлять, и совсем другое — видеть всё это воочию: все эти дорогие машины на парковке, люстры, витражи, картины в бесконечных коридорах, вышколенную прислугу, от одного вида которой становилось не по себе.

Словно Золушка на балу, она замерла наверху мраморной лестницы, глядя на чужой праздник. Перед ней открывалась волшебная картина: фуршетные столы под белоснежными скатертями, украшенные букетами кремовых роз; официанты в белых перчатках, скользящие с подносами шампанского среди нарядных гостей; живая музыка — альты, виолончели, скрипки. За стеклянной стеной в два этажа виднелся залитый огнями сад и застывший бездонным голубым озером бассейн.

В центре зала, в кресле, похожем на трон, восседала виновница торжества — крошечная, прямая как штык старуха в символично-пурпурном платье, с такими властным, волевым лицом, что Анфиса сразу поняла: вот она, та самая Маргарита Львовна, которой Тим боялся сказать «нет». В руке она держала старинный веер — тяжёлый, с резными пластинами, — но не обмахивалась им, а размеренно постукивала по подлокотнику. Веер был её короной, её скипетром и её оружием. Она обводила зал взглядом полководца перед битвой, и Анфиса готова была поклясться, что предстоящая битва называлась «Женим младшего внука».

Не заметить за плечом матриарха девицу с огненно-красными прядями в рыжих волосах, в платье в стиле бохо с деревянными украшениями — вызывающе простом, когда все вокруг в вечернем и каратах, — тоже было трудно. Но ещё труднее было опознать в ней ту Алису, которую описывал Тим: нескладную, как жеребёнок, с длинными ногами, острыми локтями. Она носила брекеты, писала ему нелепые стихи и всё время что-то роняла.

Сейчас перед Анфисой стояла женщина, которая не просто научилась жить со своими длинными ногами и острыми локтями — она сделала их своим преимуществом. Красивая женщина с живым взглядом. Просто красота эта была не того сорта, что принято называть классической, а грация — не той, что даёт балетная школа, скорее грация человека, который привык ловить падающие вещи и делать вид, что так и было задумано.

12

— Да ты зажрался, Олейников! — хмыкнула Анфиса, наблюдая, как Алиса, засунув руки в карманы, помахивает широким подолом и наслаждается прохладой, скользящей по голым ногам.

И, можно сказать, влюбилась с первого взгляда в эту непосредственность, непохожесть, вызов. «Да, я такая, какая есть, и мне плевать, если