Читать книгу - "Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба"

«Я помню, в последнюю зиму мы не могли выходить на улицу и занимались вязанием, вязали носки для солдат».

«Помню, Анита говорила: „Кто их поймет? В один момент они хотят слушать „Грезы“ Шумана, в другой – бросают людей в печь“».

Хильде вспоминает, как Альма беседовала с ней и Анитой о книгах, литературе, о художниках и писателях, с которыми пересекалась в довоенной Вене, например о Якобе Вассермане и Франце Верфеле: «Видите ли, мы могли говорить с Альмой на хохдойч».

Когда я спрашиваю ее о страхе в лагере, она рассказывает, как в 1943 году у нее на шее развился абсцесс и она больше не могла играть на скрипке: «Я не хотела в Ревир… <…> Пришел доктор и дал мне лекарство. Мне стало лучше. Я боялась, что больше не гожусь для оркестра, и стала переписывать музыку. Мне было так страшно».

Всплывают всё новые обрывки воспоминаний, многие из историй Хильде уже рассказывала. Она говорит, что не помнит, во что одевалась в Освенциме, но помнит, что у нее были туфли. «Я была единственной, у кого была обувь… <…> Подруга отдала мне ботинки. Я в них спала».

Я продолжаю расспрашивать Хильде, но вижу, что она устала. Сиделка предупреждает, что скоро ей понадобится отдых. Хильде хочет рассказать о путешествии из Бельзена в Палестину и о том, как ее вера в сионизм никогда не ослабевала. Она спрашивает, знаю ли я, что ее кибуц начинался как кибуц Бухенвальд. В 1945 году в Германии группа молодых людей училась вести сельское хозяйство, потом они добрались до Антверпена, где прошли дополнительное обучение. «А потом нам пришлось пересечь границу между Голландией и Бельгией, нас вез британский солдат».

Однако я твердо намерена не погружаться в обсуждение сионизма или сегодняшнего Израиля. Я стараюсь мягко вернуться к разговору о лагерях: оглядываясь на свою жизнь, понимает ли Хильде, что́ позволило ей выжить, что́ заставило цепляться за жизнь после всех увиденных ужасов?

Я напоминаю Хильде о поразившей меня цитате из ее интервью 1997 года: «Я знала, что, если не сделаю всё возможное, чтобы помочь людям, от меня ничего не останется»[550]. Она повторяет, что именно надежда поддерживала ее. «Надежда была моей религией, надежда и вера в сионизм».

Именно за это она больше всего благодарна родителям, как и за хорошее образование, в котором такую важную роль играли музыка и языки.

«Мы выжили, потому что умели играть. Я часто думаю о том, чему меня учила мама – „всё, что ты знаешь, ты можешь взять с собой, материальное ничего не стоит“», – она была права. Выжить мне помогли два с половиной года самостоятельной жизни и всё, что я узнала из стихов и книг, только это».

Хильде признаётся, что после войны никогда не занималась музыкой. Повисает тишина. Я не нуждаюсь в объяснениях, какое-то время мы молчим. В конце концов, для большинства оркестранток музыка не была призванием, а лишь стала инструментом выживания.

В то время как некоторые участницы оркестра, как Хильде, после 1945 года отказались от занятий музыкой, другие связали с ней жизнь и передали любовь к музыке детям и внукам. Виолетта Зильберштейн стала певицей кабаре – хриплый прокуренный голос напоминал, в какой цене в лагере были сигареты. Виолетта настаивала, что всегда была очень рада слышать музыку после войны. «Всё хорошо. Она напоминает мне, что я всё еще здесь», – делилась она в 1999 году[551]. Анита Ласкер убежденно повторяла, что сколько бы людей нацисты ни убили, убить музыку им не удалось. Помимо успешного сына-виолончелиста Рафаэля, у Аниты несколько внуков, также профессиональных музыкантов. Баритон Симон Валльфиш живет в Германии, композитор Бенджамин Валльфиш пишет партитуры для фильмов в Калифорнии, Джоанна Валльфиш – певица, композитор и мультиинструменталистка. Другие в младшем поколении играют для себя, что лишь подтверждает слова Аниты.

В апреле 2022 года виолончелистка Дебора Ассаэль-Мильоре, дочь Мишеля Ассаэля и племянница Лили и Иветт, с которыми она была близка, дала концерт в нью-йоркском Карнеги-холле. Она играла «Гимны Освенцима», которые ее отец написал в 1947 году. Дебора никогда раньше не слышала, как исполняется эта музыка, но считала, что в ней заключен весь опыт, которым отец делился с ней, пока она росла, «все истории, которые он рассказал на языке музыки». Мишель Ассаэль умер в 2006 году. Он написал «Гимны Освенцима» вскоре после освобождения как дань памяти всем, кто до него не дожил. В первую очередь Лилиан Менаше, греческой девочке, которая попала в газовую камеру после того, как Зофия Чайковская заменила ее одной из подруг-полек. Отец Лилиан, доктор Альберт Менаше, флейтист и практикующий врач, был другом семьи Ассаэль из Салоник. Он продолжал играть вместе с Мишелем в мужском оркестре еще долго после того, как узнал о смерти дочери. Мишель и Альберт были «неразлучны… <…> после вечерней переклички их часто можно было видеть словно вросшими в землю, рука об руку, прямо перед колючей проволокой, – вспоминал дирижер оркестра Шимон Лакс. – Они смотрели на соседний женский лагерь, где находились дочь доктора и две сестры Мишеля… <…> Бывало, они подолгу тщетно ждали появления своих близких»[552]. Музыка стала для Мишеля способом вспомнить, увековечить память.

На случай, если Хильде вдруг перейдет на иврит, язык кибуца, меня сопровождает переводчица, энергичная израильтянка, внучка Регины Купферберг Сиванна. Сиванна вышла замуж за голландца и вместе с детьми вернулась в этот кибуц, так тесно связанный с историей Второй мировой. Она активно изучает историю семьи, в юности с ней ее никогда не обсуждали[553]. Постепенно, пока мы обедаем в огромной общей столовой кибуца, а затем гуляем по полям и подбираем с земли мандарины, я понимаю почему. Сиванна рассказывает, что ее мать была слишком близка с бабушкой Региной, которую эта история сломала. Многое из того, что она знает, Сиванна почерпнула из книг. Но она успела сблизиться с Региной до ее смерти в ноябре 2014 года.

«От бабушки я узнала, что, хотя с Альмой бывало непросто из-за ее перфекционизма, Регине она заменила мать. Когда Альма умерла, бабушка как будто заново пережила смерть матери, – рассказывает Сиванна. – Бабушка всегда чувствовала себя несчастной, когда оркестр уходил играть, а она оставалась рубить дрова, убираться, чувствуя себя прислугой, Золушкой».

Когда сын Эльзы Миллер, Жан-Жак Фельштейн, встретился с Региной в 1997 году, она рассказала ему, что испытывала своего рода двойную вину. Долгие годы Регина страдала из-за привилегированного положения, которое занимала в Биркенау, но