Читать книгу - "Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба"

послушать. Для многих услышать музыку в этом аду было тяжелейшим оскорблением. Но кому-то она, возможно, давала шанс помечтать о другом мире, хотя бы на несколько мгновений.

Ее речь подошла к кульминации – Анита заговорила о сегодняшнем дне:

Антисемитизм – это вирус, которому две тысячи лет и который, по-видимому, неизлечим. Он мутирует, принимая новые формы: религиозную, расовую. Сегодня даже не обязательно говорить «евреи». Сегодня говорят «израильтяне», не вдаваясь в контекст и не зная, что́ остается за кадром.

Евреев критикуют за то, что они не смогли защитить себя, – это лишний раз подтверждает, что никто не способен представить, каково нам было тогда. А потом евреев критикуют за то, что они защищались. Возмутительно, что еврейским школам и даже еврейским детским садам нужна охрана полиции.

Иногда мне кажется, что оркестр в Освенциме был своего рода микрокосмом – обществом в миниатюре, поучительным примером. В нем были представлены все национальности. Это была Вавилонская башня. С кем я могу говорить? Только с теми, кто говорит по-немецки или по-французски. Я не знаю ни русского, ни польского, поэтому не буду общаться с теми, кто на них говорит. Мы смотрим друг на друга с недоверием и считаем, что другая настроена враждебно; нам не приходит в голову спросить, почему она тоже оказалась в Освенциме.

Что касается возрождения антисемитизма: спросите себя, кто такие евреи? Почему мы встречаем их повсюду? Может быть, потому что две тысячи лет назад они были изгнаны с родины и рассеяны по разным странам и с тех пор ищут место, где надеются жить в мире и не быть убитыми? «Евреи» – неудачный собирательный термин. Евреи – это просто люди. Люди с очень необычной историей, это правда: они так часто становятся козлами отпущения, их преследуют, убивают, оговаривают.

Положительный момент в том, что восемнадцатого числа этого месяца Бундестаг единогласно принял резолюцию о необходимости решительной борьбы с антисемитизмом. Мы можем только надеяться, что вы выиграете эту борьбу. Будущее в ваших руках.

Для тех из уцелевших, кто дожил до пятидесятой годовщины освобождения, Анита стала связующим звеном, или, как она сама себя называла, «движущейся мишенью». Она часто выступала с концертами в разных городах Европы и чаще других виделась с подругами из лагерного оркестра. Постепенно стало выходить всё больше документальных фильмов о выживших, в том числе фильм Би-би-си «Playing to Survive» (1996) с участием Аниты и ее дочери Майи, в котором они вернулись в Освенцим, а также снятый немецким телевидением в 2022 году «The Maestro and the Cellist». В нем историю Аниты противопоставляют истории Вильгельма Фуртвенглера, немецкого композитора и дирижера, который, хоть и выражал неодобрение антисемитизму, продолжал работать в Германии на протяжении всей войны.

В том же году британский художник Питер Куфельд, единственный сын немецкого военнопленного, по заказу тогда еще принца Чарльза написал портрет Аниты для Британской королевской коллекции. Это был один из семи портретов бывших узников концлагерей, живущих в Великобритании.

Однажды решив говорить о Холокосте, Анита никогда не отступала от своего решения. Она редко отказывается от интервью, и даже зная, что какие-то вещи не изменить, впадает в отчаяние, сталкиваясь с невежеством.

Меня спрашивали: «Как возможно, что такой-то и такой-то сумели выжить в лагере?» Будто «выживание» – это нечто подозрительное, следствие чего-то бесчестного, например сотрудничества с немцами. Такие вопросы очень меня огорчают. Короткий ответ таков… <…> если вы дожили до дня освобождения, вам просто повезло. Вы всё преодолели[548].

Почему выжила я? Я пришла к выводу, что лучше, чтобы кто-то выжил и рассказал эту историю. И я не хочу чувствовать вину за это[549].

Эпилог

Если мы забудем, мы виновны, мы соучастники

Я переживаю, что спохватилась слишком поздно, чтобы рассчитывать на хоть сколько-нибудь глубокий разговор. Мне только предстоит выяснить, как я недооценила силу духа, позволившую Хильде выжить в концлагере и помочь другим.

Приступив к работе над книгой, я сверилась с существующими публикациями об оркестре – во всех говорилось, что в живых осталась единственная участница – Анита Ласкер-Валльфиш. Так считала и сама Анита, несмотря на то что в Освенциме они с Хильде были исключительно близки. Около года назад они потеряли связь, когда Хильде, нуждаясь в бо́льшем уходе, переехала в другую часть своего кибуца. Как только я узнала, что Хильде жива и здорова, я сразу же запланировала встречу.

От моего отеля в Тель-Авиве до кибуца Хильде – полчаса. Таксист, который меня везет, явно хочет поболтать, но с трудом говорит по-английски. Когда мы в лучах утреннего солнца выезжаем из города, он спрашивает, зачем я здесь. Я объясняю, и он тут же убирает правую руку с руля и постукивает по левому предплечью. «Моя мать…» – всё, что он может сказать.

Ничего больше и не нужно говорить. Я прекрасно понимаю, сколько выживших, их детей и внуков ходят по этим улицам. Понимаю, что у каждого из них есть своя история преодоления горя и травмы. «Мой ответ Гитлеру», – говорят многие из них. Я чувствую, что вторгаюсь куда-то, куда не положено вторгаться.

У входа в кибуц меня ждут Хильде в инвалидной коляске, в сопровождении сиделки, и Сиванна, внучка другой участницы оркестра, Регины. Хильде одета в толстовку и удобные брюки. Видно, что она следит за собой – я замечаю на ее руках красивый розовый маникюр. Лицо заметно постарело, но в нем тут же узнается улыбающаяся девушка с фотографии, сделанной после Дня Победы в Европе. Женщины суетятся, пока провожают меня в большой зал для встречи гостей. На пыльно-розовой стене висят воздушные шары, на другой – гирлянда «С Рождеством!» (в знак уважения к многочисленным иностранцам, работающим в кибуцах), хотя праздник прошел почти месяц назад. Я думала, как начать разговор, но волновалась зря: Хильде улыбается и готова отвечать на любые вопросы. Когда я делаю комплимент ее английскому, она с гордостью напоминает: «Я переводила для англичан в Бельзене».

Я показываю ей фотографию моего отца в военной форме, сделанную там. Больше чтобы объяснить свой интерес, чем в надежде на то, что Хильде его узнает. Она хорошо помнит лагерь: «Да, я помню концерт 24 мая. Кажется, он предназначался для поляков в Бельзене, но мы с Анитой всё равно пошли».

Моя задача – поговорить с Хильде об Освенциме и выяснить, что она помнит.

Она вспоминает разные случаи, постоянно отвлекаясь на то, чтобы предложить мне