Читать книгу - "Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба"

<…> если мы действительно сосредотачивались. А затем нам приходилось возвращаться к реальности»[562].

Я не оставляю попыток понять, почему некоторые женщины выжили и какие качества, если дело в них, им помогли, однако знаю, что должна воздержаться от выводов, сделанных на основе десятков просмотренных интервью. Спустя десятилетия некоторые из уцелевших рассказывают о пережитых ужасах спокойно и безэмоционально, в то время как другие едва сдерживают слезы, вспоминая о жестокости, с которой столкнулись. У меня нет однозначных ответов, но я понимаю, что крайне важно говорить о лагерях непосредственно с теми, кто их прошел. С теми, кто готов рассказывать свою историю, даже зная, что никогда не бывавшие в лагерях рискуют, говоря о Холокосте, извратить суть пережитого его жертвами. Ведь, как спрашивала американская писательница Лора Сегал, «что, как не слова, позволяет нам выразить невыразимое?»[563]

Что касается веры в Бога, Анита Ласкер говорит, что ни тогда, ни сейчас не могла верить в Бога как «человека, который сидит где-то наверху и следит, чтобы всё было хорошо… <…> Как это возможно, когда всё было так ужасно?»

В интервью 1996 года радиоведущая Би-би-си Сью Лоули спросила Аниту, что поддерживало ее в Освенциме. Анита ответила, что ей помогала вера в других людей, по крайней мере в тех, с кем она разделила мучения. Они присматривали друг за другом и били тревогу, если кто-то сдавался – отказывался от скудной еды или переставал мыться… Подумав, она вполголоса добавила: «Не то чтобы я так уж сильно верила в людей». Попав в Освенцим в 1943 году, восемнадцатилетняя Анита могла полагаться только на себя[564].

И всё же…

В мемуарах 1996 года «Inherit the Truth» Анита рассказывает, как носила с собой маленькую капсулу с цианидом, подаренную ей другом в начале войны. Когда их с Ренатой арестовали, они решили, что пришел момент принять яд. Но вместо цианида в капсуле оказалась сахарная пудра. Анита признается: «Наше облегчение от того, что мы остались живы, было огромным».

Она пишет: «Как демонстрирует этот эпизод, нам не дано знать, что ожидает нас в следующий момент… <…> разве что в обычной жизни обстоятельства могли бы быть менее экстремальными»[565].

Когда я спрашиваю Хильде, искала ли она в Освенциме поддержки у Бога, она отвечает: «У меня была глубокая вера в то, что я выживу… <…> наверное, ее можно назвать надеждой»[566].

Из Освенцима в Бельзен, а потом в Израиль она привезла дневник Альмы и издание «Фауста», которое получила от женщины из «Канады» и иногда читала в музыкальном блоке.

«„Фауст“, вы только подумайте, „Фауст“ в Освенциме!» – воскликнула Анита во время одного из наших интервью. Но да, „Фауст“, конечно, „Фауст“, драматическая поэма, которую многие считают вершиной немецкой литературы. Гёте работал над ней много лет и опубликовал в двух частях в начале XIX века. Это захватывающая и сложная история человека, продавшего душу дьяволу в обмен на полноту жизни. Хильде вспоминает: «С башни он видит луну и звезды и говорит: „Остановись, мгновенье, ты прекрасно“. Эти строки подбадривали нас»[567].

Решимость Хильде сохранить эти две книги, как и подаренную подругами из «Канады» простую красную сумку, перешитую из наволочки, в которой она до самого конца носила самые важные ноты, – на мой взгляд, свидетельствует о ее глубокой убежденности, что она переживет войну. Все три артефакта – печальные свидетельства, не имеющие, в отличие от еды или теплой одежды, практической пользы, – хранятся в Иерусалиме в мемориальном и исследовательском центре Яд ва-Шем. Его миссия – хранить память о том, через что пришлось пройти жертвам Холокоста.

Рут Клюгер пережила Освенцим, но не играла в оркестре. В мемуарах 2001 года «Still Alive: A Holocaust Girlhood Remembered» она пишет о роли надежды. Многие оркестрантки слышали, как по дороге в газовые камеры заключенные пели одну и ту же песню. Песню, которая впоследствии стала национальным гимном Израиля – Ха-Тиква. Рут отмечает, что это была не просто песня о надежде, а о Надежде с большой буквы, «как будто есть одна, главная, включающая в себя много маленьких надежд»[568]. Текст был написан в 1886 году, задолго до Второй мировой войны.

Однако Клюгер признаёт, что, хотя в ее случае надежда оказалась оправдана, поскольку она выжила, «этот результат не отменяет неправдоподобности такого исхода. Так же как объявление победителя тотализатора не отменяет того, что большинство игроков проигрывают»[569]. Другими словами, если надежда – это монета, то удача – ее реверс. К тому же выживание не гарантирует счастья. Польский писатель Тадеуш Боровский пережил Освенцим, но не смог жить после. Пребывание в лагере и массовые убийства в газовых камерах так потрясли Боровского, что в 1953 году он покончил с собой – открыл газ на кухне. Ему было всего двадцать девять лет. В рассказе «У нас в Аушвице…» Боровский пишет об опасностях надежды.

Именно она, надежда, велит людям апатично идти в газовую камеру, велит не рисковать, не пытаться бунтовать, погружает в оцепенение. Именно надежда рвет узы семьи, велит матерям отрекаться от детей, женам – продавать себя за хлеб и мужьям – убивать людей. Именно надежда велит им бороться за каждый день жизни, потому что, может быть, как раз этот день принесет освобождение. Ах, и это даже не надежда на другой, лучший мир, а просто на жизнь, в которой будет покой и отдых. Никогда еще в истории человечества надежда не была так сильна в человеке, но никогда она не причиняла и столько зла, как в этой войне, как в этом лагере. Нас не научили отказываться от надежды, и потому мы гибнем от газа[570].

И без того робкую надежду было сложно сохранить и не расплескать перед лицом мучений. Боль, пережитая многими оркестрантками, оказалась такой непреходящей и невыразимой в послевоенном мире во многом потому, что была сопряжена с множеством противоречивых эмоций, которые каждая женщина переживала (или не переживала) по-своему, включая стыд, гнев, унижение и вину. Иногда эта боль проявлялась в мелочах. Так, Регина больше никогда не могла чистить обувь – одна из ее обязанностей в блоке. Фанни не могла есть яичницу-болтунью, запах напоминал о том, как польки готовили в блоке, но не делились едой.

Пытаясь приспособиться к послевоенному миру, Флора столкнулась с огромным количеством проблем. В 1994 году она делилась:

Кроме двух книг, у меня дома нет ничего, что напоминало бы о войне. Но до