Читать книгу - "Тайные войны спецслужб. Англосаксы и Ватикан - Иосиф Борисович Линдер"

украинофильства был Харьковский университет. Однако, как писал профессор Львовского университета историк М. С. Грушевский, «рядом с „настоящею" великорусскою культурою, к которой серьезно относилось не только правительство, но и местное общество, это украинское течение выглядит мелким провинциализмом, забавою или капризом этнографов и антиквариев»[133]. Возникновение же политических мотивов в среде украинской молодежи связано с Киевским университетом. И именно члены Кирилло-Мефодиевского общества стали первыми, кто продвигал украинофильство в качестве националистической (сепаратистской) идеологии.

Нелегальная деятельность Кирилло-Мефодиевского общества была прекращена не в результате целенаправленной оперативно-розыскной деятельности, а благодаря инициативе вновь привлеченного в общество Н. Гулаком студента А. Петрова. Последний был сиротой, но его отец, жандармский офицер, воспитал сына в почтении к Богу, Царю и Отечеству. Когда Петрову стали известны цели и программные документы общества, он 28 февраля 1847 г. сообщил об этом помощнику попечителя Киевского учебного округа М. В. Юзефовичу. Последний, хорошо, кстати, знавший Костомарова и Кулиша, потребовал написать докладную записку попечителю Киевского учебного округа генерал-майору Свиты А. С. Траскину. Костомарову о разговоре с Петровым Юзефович не сообщил, вероятно, решив посидеть на двух стульях одновременно. Третьего марта Петров подал письменный рапорт генералу Трас-кину, приложив устав Кирилло-Мефодиевского общества. Траскин немедленно проинформировал шефа жандармов графа Орлова и киевского генерал-губернатора князя Д. Г. Бибикова. Вскоре все члены общества были арестованы. При этом Юзефович, узнавший накануне о производстве арестов, помогал Костомарову ликвидировать письменные улики, но после вторжения в квартиру Костомарова жандармов Юзефович повернул дело так, что Костомаров сам сознался в своих преступлениях и в знак раскаяния добровольно выдал противоправную рукопись.

В мае 1847 г. арестованные предстали перед судом и были приговорены к различным мерам наказания: заключению в крепость, ссылке, сдаче в солдаты. Из социально-политических и идеологических соображений республиканско-националистический характер организации был затушеван, также, учитывая, что националистические идеи распространяются в узком кругу, власти решили не применять жестких репрессий и сохранить в тайне истинный характер дела. Сам Николай I связывал возникновение общества с прямым влиянием польской эмиграции, курируемой французскими политическими кругами-. «Явная работа той же общей пропаганды из Парижа; долго этой работе на Украйне мы не верили; теперь ей сомневаться нельзя»[134].

Аналитиками III Отделения попытка сформулировать программу украинского националистического движения была оценена правильно. В записке ведомства говорилось:

«Еще более надлежит быть осторожными в отношении к Малороссии <…> строгие меры сделают для них еще дороже запрещенные мысли и могут малороссиян, доселе покорных, поставить в то раздраженное против нашего правительства положение, в каком находится, особенно после мятежа, Царство Польское. Полезнее и справедливее будет не показывать и вида малороссиянам, что правительство имело причину сомневаться, не посеяны ли между ними вредные идеи, и принять меры в отношении к ним совершенно противоположные тем, которые принимались в Царстве Польском»[135].

Управляющий 1-й экспедицией III Отделения М. М. Попов, посетивший арестованного Костомарова (который ранее дал признательные показания!), прямо указал последнему, что тот должен написать о целях общества, и дал в качестве образца показания Белозерского. Распространение информации о подлинных выводах следствия было строго ограничено. Официальной стала оперативно-идеологическая версия о стремлении «кирилло-мефодиевцев» объединить славян под скипетром русского царя. При этом власти не ослабили наблюдения за проявлениями малороссийского национализма (особничества). Но основная масса чиновников продолжала придерживаться официальной версии. В дальнейшем сокрытие важнейшей политической информации от подавляющего большинства жандармов, полицейских и государственных служащих значительно ослабило позиции правительства в борьбе с национализмом и сепаратизмом.

Шевченко, вместо того чтобы вечно питать благоговейные чувства к особам августейшей фамилии, удостоившим выкупить его из крепостного состояния, сочинял стихи на малороссийском языке самого возмутительного содержания. В них он то выражал плач о мнимом порабощении и бедствиях Украины, то возглашал о славе гетманского правления и прежней вольницы казачества, то с невероятной дерзостью изливал клеветы и желчь на особ императорского дома <…> Сверх того, что все запрещенное увлекает людей со слабым характером, Шевченко приобрел между друзьями своими славу знаменитого малороссийского писателя, а потому стихи его вдвойне опасны и вредны.

Выдержка из обвинительного акта, представленного Николаю I графом А. Орловым 26 мая 1847 г./Повне зiбрания mвopiв Тараса Шевченка. Держ. Вид. Укр., 1927. T.IV.C.298

В целом 1847 г. оказался для Российской империи на редкость спокойным. Однако политические процессы как в России (нелегальные), так и за ее пределами продолжали развиваться.

В том году в Европу эмигрировал А. И. Герцен. Осенью в Италии, представлявшей собой сборище «лоскутных монархий», он знакомится со многими представителями итальянского национально-освободительного движения. В Царстве Польском и западных губерниях продолжалась нелегальная деятельность польских эмиссаров, и значительная часть населения тайно поддерживала их.

В великороссийских губерниях, по мнению графа Орлова, все тревоги оказались ложными. «Прошедший год, — докладывал императору Орлов, — едва ли не более предыдущих годов изобиловал доносами и предвещаниями о готовящихся возмущениях. Многолетние опыты доказали, как мало веры можно давать этим доносам. <…> к счастью, большая часть доносов доказала только, что есть люди неблагонамеренные, желающие своими предвещаниями содержать правительство в тревожном положении.

Сколько в предыдущие годы намерения этих доносчиков были безуспешны, столько в прошедшем они, к сожалению, достигли цели своей: ибо в ноябре месяце не только правительство, но вся столица была в такой тревоге, что даже в высших обществах при пушечных выстрелах во время возвышения воды полагали, что возмущение начинается!

По этому случаю приемлю смелость доложить Вашему Императорскому Величеству, что лучшие меры предосторожности суть те, которые покрыты непроницаемою тайною, и потому я поставил себе за правило действовать так, чтобы никто и не догадывался о принимаемых мерах предосторожности и чтобы в публике не могла родиться и самая мысль о возможности произвести возмущение во время твердого правления Вашего Императорского Величества»[136].

При всем обилии доносов (подчеркнем, доносов, а не агентурно-оперативной информации) шеф жандармов находился в полном неведении относительно существования в столице в течение уже двух лет тайного общества, организованного переводчиком МИДа М. В. Буташевич-Петрашевским. Неповоротливость аппарата и политическая близорукость руководства в очередной раз сыграли злую шутку с прекрасно отлаженным оперативным механизмом, резко снизив его эффективность. В 1848 г. Я. Н. Толстой одним из первых обратил внимание русского правительства на увеличение политической роли рабочего класса в странах Западной Европы. Однако А. Ф. Орлов не проявил достаточного интереса к информации Толстого. Одновременно повышалась и роль разночинцев, все чаще принимавших участие в деятельности оппозиционно настроенных кружков. Политическая ограниченность, чванство и нежелание видеть рождение новых противников сводили на нет усилия многих талантливых оперативников, действовавших творчески и часто на собственные средства (размеры финансирования оперативной работы существенно