Читать книгу - "Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба"

установлена виселица. Я стояла на некотором отдалении. Казнь проходила в полной тишине, ничего не было слышно – только как зловеще зачитывают смертный приговор. Вдруг началась суматоха. Чтобы вырваться из лап палачей, Мала перерезала вены и ударила эсэсовца [унтершарфюрера Таубе] по лицу[382].

Эта жуткая сцена особенно потрясла Рахелу Зельманович. Польская мандолинистка хорошо знала Малу и была благодарна ей за попытки помочь устроить ее брата Дова в канцелярию или другие более щадящие отряды – он хорошо читал и писал по-немецки. «Она обещала мне… <…> „Послушай, у меня есть кое-какие связи. Я знаю людей в лагере… <…> Считай, вопрос решен“», – вспоминала Рахела. К сожалению, ничего не вышло. Позже Мала оправдывалась: «Он стоял в строю, и они отбирали людей в зондеркоманду, самую жуткую». Но Рахела всё понимала: «Мала была так несчастна. Она так хотела мне помочь»[383].

Рахеле, как и другим оркестранткам, пришлось наблюдать, как ее подругу казнят. «Я видела, как они вывели ее из бункера. Видела, как она достала лезвие, которое спрятала, и перерезала вены. Я была там и слышала ее слова. Она кричала немцам: „Вы получите меня полутрупом!“»[384] То, как погибла Мала – лишив нацистов возможности привести приговор в исполнение, – добавило ей мистического ореола. И Хелена, и Рахела, как и Примо Леви, превозносили героизм Малы и то, как даже ужасы Освенцима не сломили ее стремления творить добро.

Седьмого октября 1944 года Рахела пережила огромную личную трагедию – ее брат Дов принял участие в смелом, но обреченном на провал восстании зондеркоманды. В течение нескольких месяцев еврейские девушки, работавшие на заводе боеприпасов, тайно понемногу передавали мужчинам из зондеркоманды крематория IV порох – завернутый в ткань или в потайном дне подносов с едой. Они надеялись, что этого будет достаточно, чтобы взорвать крематорий. Силы мужчин из зондеркоманды были на исходе, они понимали, что их самих скоро ликвидируют – прежде чем оставить лагерь наступающим советским войскам, немцы хотели убрать всех, кто знал подробности операций по уничтожению людей.

Седьмого октября заключенные атаковали одного из охранников и бросили его в крематорий. Почти сразу немцы прислали подкрепление и подавили восстание. Погибли более двухсот пятидесяти заключенных, в том числе брат Рахелы. Дова или расстреляли, или отправили в газовую камеру всего через несколько дней после его двадцать седьмого дня рождения.

Рахела вспоминала, что Фаня Фенелон предсказала надвигающуюся беду во время одного из сеансов гаданий, которые она устраивала, чтобы развлечь других оркестранток: «Она прочитала мою руку и сказала: „Очень плохие новости, что-то очень печальное“, – всё так и вышло»[385].

Рахела обожала брата и поддерживала с ним связь всё время, что они были в лагере, – Мала, пользуясь статусом посыльной, помогала заключенным и тайно передавала письма, – однако Зельманович ничего не знала о планах мятежа. Больше о роли Дова в восстании она узнала уже после войны. Хелена Дунич писала, что момент, когда Рахела решила продолжить играть после такой утраты, стал редким и важным для польско-еврейской солидарности: коллеги по оркестру помогали ей справиться с горем, напоминая, каким храбрым был ее брат.

«Когда брата Рахелы убили во время мятежа зондеркоманды, Зося (Зофья Циковяк) пыталась ее утешить, говоря о его героизме и о том, что она должна гордиться братом, который погиб сопротивляясь. Нас всех невероятно восхищали участники этого беспрецедентного вооруженного восстания»[386].

Оркестр всегда был готов сплотиться, когда речь шла о больших трагедиях. Но мелкие разногласия из-за еды или мнимого фаворитизма по-прежнему становились причиной конфликтов евреек и полек. Однажды Мария Лангефельд, одна из дневальных-неевреек, приказала вернуть лишние теплые джемпера в «Канаду», на склад одежды, но выяснилось, что Виолетта Зильберштейн уже отдала один подруге, работавшей на кухне. Когда Мария узнала, что взамен Виолетта получила немного картофеля, она обвинила ту в обмене на черном рынке и пригрозила сдать ее нацистам. Анита, Фаня и Элен Верник стали настаивать, что джемпер подарили они. Сбитая с толку, Мария отказалась от угроз.

Франкофонки всегда были одной из самых сплоченных групп в блоке: они пели в бараке песни популярных французских исполнителей, Шарля Трене или Жана Саблона. Особенно они любили «J’attendrai» («Я буду ждать»), ставшую хитом в 1940 году. А еще наряжались. Однажды вечером, воодушевленная новостями, что нацисты терпят поражения на фронте, одна из француженок предложила устроить в блоке конкурс красоты. Среди номинаций были «Самый красивый рот», «Самые красивые глаза», «Ноги», а победительницу определяли аплодисментами. То ли из сдержанности, то ли от шока, «немки и польки решают не участвовать, украинки улыбаются и, как всегда, ничего не понимают… <…> Пятьдесят лет спустя никто не помнит имен победительниц», – пишет Жан-Жак Фельштейн, сын Эльзы Миллер. Эту историю он услышал от Виолетты. Фельштейн добавляет, что, когда он брал интервью у греческой контрабасистки Иветт Ассаэль и спросил, что она помнит о конкурсе красоты, та «со смехом призналась, что получила приз. „Все были так добры! Специально не давали мне стричься слишком коротко, и я стала „Самыми красивыми волосами Биркенау…“»[387].

Четырнадцатого июля 1944 года, в День взятия Бастилии, французские и бельгийские музыкантши собрались сыграть «Марсельезу», когда в дверь вошла одна из полек и спросила, что происходит.

«Ей кажется абсурдом, даже ересью, что еврейские женщины поют национальный гимн», – Фельштейн приводит эту историю, основываясь на серии интервью, взятых у Виолетты в 1995–1997 годах. Он описывает ее как «миниатюрную, живую и энергичную», никогда не боявшуюся говорить, что у нее на уме. Виолетта хотела рассказать ему больше о жизни в музыкальном блоке после смерти Альмы[388]. Прекрасно понимая, чем чревато такое поведение, «донельзя измученные, Виолетта и Маленькая Элен планируют карательную экспедицию. Они выбирают смешной и символический объект мести, но удовлетворение получают громадное. Одна из полек хранит в корзине коробку с крошками и кусочками сухого печенья. Заговорщицы завладевают „сокровищем“ и угощают всех желающих, устроив пир на весь мир. Хозяйка коробки не осмелилась пожаловаться», – объясняет Фельштейн. На этот раз обошлось без последствий.

Девушки часто ссорились на фоне острой нехватки еды, однако Хильде была исключением – она всегда пыталась помогать, преодолевать разногласия и облегчать боль. В интервью Фельштейну Сильвия вспоминала, как, «переболев тифом, вернулась из санитарного барака совершенно оголодавшей и Хильде отдала ей свою порцию». Другие вспоминают, как Хильде всегда охотно переводила письма и сглаживала недоразумения, возникавшие из-за языкового барьера. По словам Зоси, «она не требовала за „работу“ никакой платы»[389]. Хильде никогда не говорила напрямую о том, что