Читать книгу - "Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба"

не только «красоту Лили», но и то, как «цыган не учится музыке по нотам, играя исключительно сердцем и рукой»[364].

Даже после того как Европа погрузилась в войну, коллектив продолжал пользоваться большим успехом, особенно в Нидерландах, где у него появилась большая аудитория. Однако в 1941 году после начала немецкой оккупации Лили с мужем решили при первой возможности вернуться в Венгрию. Они не хотели оставлять родителей одних, а также ошибочно полагали, что дома будет безопаснее, чем в оккупированной Европе – немецкие войска захватили Венгрию только в марте 1944 года. Муж Лили вернулся к семье в Нови-Сад. Больше они не виделись. Пятого июля 1944 года, вместе с родителями и юной невесткой, Мате была депортирована в Освенцим. Аранка и Ференц, брат Лили, поженились накануне. Родителей Лили, Шандора и Нели Маркштейн отравили газом по прибытии. Позднее Мате рассказывала, как сцена отбора навсегда врезалась ей в память. Дочери – в силу музыкального таланта и юности – была уготована другая судьба. Вместе с братом и невесткой Лили оказались в числе тех немногих счастливчиков из числа венгерских евреев, кого не убили сразу – они выглядели достаточно крепкими, чтобы работать.

После того как Лили сошла на перрон Освенцима, ее отвели в барак. Позже она вспоминала:

Открылась дверь, и вошел человек. Как я узнала позже, это был Йозеф Крамер, ненавистный всем комендант лагеря. В руке он держал хлыст.

Он быстро прошел вдоль шеренги, спрашивая у каждой испуганной девушки: «Чем ты занимаешься?» Когда очередь дошла до меня, я ответила: «Я Лили Мате. Я была руководителем цыганского ансамбля». Крамер холодно смерил меня взглядом: «Помню тебя. Слышал как-то раз, как ты играла в Берлине. Посмотрим, можешь ли ты еще играть. Если нет, пущу в расход».

Выяснилось, что Крамер, считавший себя знатоком музыки, видел выступление Лили в Берлине и остался под впечатлением. Ее тут же пригласили на прослушивание и попросили сыграть на скрипке, которую всучил комендант. «Похоже, это ему польстило», – рассказывала Лили в 1960 году[365]. Ей разрешили присоединиться к оркестру.

Однако, несмотря на выдающиеся музыкальные таланты, Лили не сместила Соню Виноградову с поста капо и не заменила никого из первых скрипок – ни Элен Верник, ни Хелену Дунич. Тем не менее де-факто Мате стала руководительницей оркестра. В послевоенных интервью и в беседе с биографом Эйхмана по следам сенсационного ареста в 1960 году она рассказывала, как вскоре после прибытия в лагерь и прослушивания у Крамера ей пришлось пройти второе прослушивание – у Эйхмана, начальника Крамера. В 1944 году он часто посещал лагерь, чтобы лично следить за ликвидацией венгерских евреев.

«Я помню это чудовище по сей день. Посреди всего этого ужаса и смерти Эйхман бросил: „Она подходит“, а мне сказал: „Возглавишь лагерный оркестр, который будет встречать новых заключенных и играть в офицерской столовой“»[366].

При этом Эйхман заметил, что Лили не слишком похожа на музыканта и должна одеться поприличнее. Он добавил, что ему еще нужно одобрить назначение, и пригрозил, что, если ему не понравится, как она играет, долго в лагере она не протянет. Лили отправилась на склады «Канады» и набрала одежды, сколько смогла унести, – для себя и других девушек в оркестре.

Лили на всю жизнь запомнила ужас, который испытывала, когда по требованию Эйхмана ей приходилось играть на шумных нацистских вечеринках. Она рассказывала по крайней мере о четырех таких случаях, или, как она их называла, «эйхмановских гулянках», в доме Крамера:

Наши цыганские мотивы и реки алкоголя должны были создать настроение, как раз чтобы перейти к тостам, и мы уже были на месте… <…> Внезапно Эйхман вскочил. Красный как свекла, воротник расстегнут. Он ударил кулаком по столу и закричал: «Заключенных вон!»

Это была моя четвертая гулянка у Эйхмана. Всякий раз, когда вакханалия достигала апогея, нас прогоняли. В Освенциме человеческая жизнь буквально ничего не стоила. Конвейер убийств, казалось, высвободил в нацистах все первобытные инстинкты…

Проститутки, арестованные как асоциальные и антисоциальные элементы, должны были развлекать лагерное начальство. Если эти забавы имели последствия, девушек расстреливали[367].

Оркестрантки должны были не только хорошо играть, но и привлекательно выглядеть, что в Освенциме практически не представлялось возможным. «На этих вечеринках мы выступали в ярких платках, скрывавших бритые черепа; Эйхман говорил, что наш вид отбивает у него аппетит к копченому лососю»[368]. Хотя Альма добилась для девушек в том числе разрешения носить длинные волосы, тем, кого не отправили в газовые камеры по прибытии, требовалось время, чтобы их отрастить. У тех, кому недавно сбрили волосы и вытатуировали номера, включая Лили, на голове по-прежнему был невзрачный ежик.

«Мы носили платки на украинский манер, завязывая за ушами», – рассказывала Флора Якобс. Она пыталась чуть сдвигать платок назад, чтобы из-под него выглядывал отрастающий чубчик[369].

Мы играли, что приказывал Эйхман: бравурные марши и его любимую «Мы идем на Британию». Все подпевали, а пышногрудые охранницы в строгой черной униформе, некоторые уже без бюстгальтеров, приплясывали на коленях любовников и отбивали ритм по столу. Однажды вечером, когда Эйхман поднимал тосты за Гитлера, за войну, за победу, за смерть бульдога Черчилля, за всё, что ему придет в голову, и швырял бокалы о стену, любовница Йозефа Крамера подозвала нас. Она была самой доброй из охранниц; давала мне хлеб и мед за то, что я убирала ее койку. Однажды она подарила мне часы и даже вычеркнула из списка на отправку в газовую камеру двух моих кузин. Она накрыла для нас стол с остатками банкета Эйхмана. Мы съели всё, что могли, а остальное запихивали в блузки… <…> говядина и ветчина, фунт масла. Я набрала салями на десять обедов.

Однако на этом вечер не закончился: за ними вышли другие охранники.

«Немцы, конечно же, стали глумиться. Один пытался запихнуть салями мне в горло, само собой, нам всем стало дурно».

Два солдата с винтовками вывели женщин из роскошной виллы – отвратительные бараки, в которые девушкам предстояло вернуться, находились всего в пятнадцати минутах ходьбы, но будто в другом мире.

«Через несколько дней Эйхман стоял у эстрады, где мы играли для женщин, возвращавшихся в лагерь со смены»[370].

Лили вспоминала, как однажды на вечеринке комендант Крамер напел несколько тактов одной из своих любимых песенок и попросил ее сыграть. Он был сильно пьян, и она не могла узнать мелодию. Лили попросила его напеть