Читать книгу - "Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба"

поведение Альмы было попыткой сохранить рассудок. «Навязывая нам свое исступленное стремление к совершенству даже в той ерунде, которую мы играли, она, вполне возможно, помогала нам оставаться в здравом уме», – сказала Анита в 1996 году[333].

Аните пришлось неделю, ползая на коленях, мыть пол во всем блоке: «Не могу сказать, что это добавляло мне любви к Альме. Я была возмущена до глубины души и в этот момент ненавидела ее». Однако Анита добавила: «Как бы странно это ни звучало, сейчас я испытываю только величайшее восхищение. Я до сих пор не уверена, была ли у Альмы заранее продуманная линия поведения или она действовала инстинктивно. Но благодаря этой железной дисциплине ей удавалось отвлечь наше внимание от того, что происходило за пределами блока, от дымящихся труб и невыносимых тягот лагерной жизни, и заставить думать о фа мажор, которая на самом деле должна была быть фа-диез мажор»[334].

По мнению Аниты, главной мотивацией для Альмы было стремление оправдать ожидания отца. Таким образом, она нуждалась в оркестре, чтобы выжить, и использовала его, чтобы подавлять собственный страх. «Альма спасла оркестр. Это была опора, столь же реальная, как крайняя потребность заключенных друг в друге, как две сестры, поддерживающие больную сестру, чтобы та не упала в обморок на перекличке. Она превратила нашу работу в практически духовную практику. Возможно, она боялась нацистов не меньше нашего, но никогда не наказывала нас из страха»[335]. Более того, высшая мера – выдворение из музыкального блока, означавшее верную смерть, – хотя и озвучивалась, никогда не применялась.

Альма с обожаемым отцом Арнольдом Розе. Отель «Рёмербад», Шварцвальд, 1927 год

В интервью 1977 года Фаня Фенелон призналась, что как профессиональный музыкант видела, что Альма работает с растущим надрывом: «Она вела войну с нервами, в которой проигрывала…» В таких обстоятельствах любые реакции понятны: «Смерть, жизнь, слезы, смех – всё было гипертрофировано, непропорционально, за гранью возможного. Всё было безумием»[336].

О надрыве вспоминала и польская мандолинистка Рахела Зельманович. Она признавала, что Розе была «поистине фантастическим дирижером, и ей удалось сделать что-то из оркестра», однако в то же время она позволяла себе отзываться о поведении Альмы критически, поскольку до Освенцима «никогда не представляла, что профессионалы могут так соперничать и ревновать». В мемуарах Рахела рассказала, как однажды Шимон Лакс, дирижер мужского оркестра, пришел проведать ансамбль Розе. Он был «известным во Франции дирижером и дирижировал нашим оркестром… <…> Он привел юношу, лет семнадцати, и тот играл. Честное слово, Альма Розе бросилась в свою комнату, заперлась и закричала: „Так играют в кафе!“»[337] Для Альмы так оценить уровень исполнения скрипача было тяжелейшим оскорблением.

В редких случаях Альма всё же хвалила музыкантов, хотя похвалу требовалось заслужить. Она ожидала от каждой наилучшего исполнения, как будто они живут в обычных условиях. Анита рассказывала, что высочайшей похвалой для Альмы были слова: «„Я горжусь тобой. Нестыдно было бы показать отцу“. Очевидно, она боготворила его. Она много о нем говорила»[338]. Аните это обожание казалось неестественным – Розе, «даже будучи взрослой, обращалась к нему с самыми элементарными вопросами, например подсказать аппликатуру». Рахела вспоминала, как Альма говорила им, что заниматься по восемь часов в день – это ничто: «Я играла по восемь часов в день, и если я допускала хоть одну ошибку, отец едва ли не опрокидывал фортепиано»[339].

Чтобы вознаградить оркестранток, Альма устраивала для них тайные сольные выступления в бараке. Никаких нацистов, только оркестр. Затаив дыхание, девушки разделяли с Альмой момент великой красоты и великого мужества. Если бы правда обнаружилась, их легко могли отправить в газовую камеру. Для Хелены услышать в Освенциме виртуозное исполнение сольных произведений для скрипки, например «Венгерских танцев» Брамса или «Цыганских мелодий» Сарасате, стало незабываемым переживанием, как и «невероятно эмоциональный опыт» репетиций и исполнения оркестром собственной версии «Грусти» Шопена. Она вспоминала: «Мы играли ее для себя и для других узниц, которые пробирались в барак, чтобы услышать нечто особенное, что-то, что выражало через музыку наше сопротивление немецким угнетателям»[340].

Только в эти моменты другие женщины-заключенные добровольно слушали звучавшую в лагере музыку.

Рахель Леви было четырнадцать, когда в 1944 году она прибыла в Освенцим вместе с братьями и сестрами. Троих младших, как и мать, тут же отправили в газовую камеру, а Рахель со старшим братом оттеснили влево. Рахель рассказывала, как однажды ей выдали чистую одежду и велели сидеть на улице и слушать: «Я предполагала, что они ждут важного нациста с проверкой». Она ничего не имела против популярных мелодий, но, поскольку выросла в ортодоксальной еврейской семье в чехословацкой деревушке, знала только религиозную музыку. «Я впервые услышала оркестр. Что я знала о классической музыке?» – вспоминала она в интервью в своем доме на севере Лондона в июне 2022 года[341]. Концерт не ободрил и не огорчил Рахель. Выступление, как и многое другое, нужно было просто пережить.

Китти Феликс, которой несколько дней не выдавали одежду, нелестно отзывалась о выступлениях оркестра. Она рассказала, как две сестры, прибывшие в лагерь одновременно с ней, однажды протащили ее в «сауну», чтобы помыться и переодеться, а затем «заманили на концерт, который давали в „сауне“ для эсэсовцев и капо. Лагерный оркестр играл под управлением Альмы Розе… <…> это было гротескно».

«Для заключенных попроще тоже иногда устраивали оркестровые представления, но не в лучших обстоятельствах», – добавила она.

По словам Китти, «музыканты часто играли для тех, кого заставляли заниматься „спортом“ – так нацисты называли наказание, когда ослабших заключенных заставляли стоять на коленях с поднятыми над головой руками, пока они не падали без сил». Однажды Китти заставили в течение нескольких часов стоять на коленях с кирпичами в поднятых руках, пока неподалеку играл оркестр. В другой раз женщины, как всегда под звуки марша, возвращались с принудительных работ. Одну, спрятавшую в платье сигареты, остановили и заставили эти сигареты съесть. Оркестр продолжал играть.

От всего этого Китти делалось дурно. «Иногда… <…> ради аншлага на выступления сгоняли заключенных, может еще больных из санчасти, и заставляли слушать. Офицеры СС и капо, сидевшие в первых рядах, могли повернуться и снисходительно кивнуть, особенно если узники аплодировали в нужных местах, а на следующий день этих же людей отправить в газовую камеру»[342].

Скептическое отношение Китти к Альме Розе не было редкостью среди заключенных, не игравших в оркестре. Однако Альма не всегда «заискивала» перед