Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

звон сбегались любопытствующие и, по обязанности, представители местной власти. Им-то изветчик и говорил о своем решении сообщить информацию государственного значения. После этого доносчик подлежал задержанию. Сообщение о случившемся местные власти отправляли в Москву, в тот приказ, которому они подчинялись. Начиналось оно официальной формулой того времени: «Государь царь и Великий Князь Михаил Федорович холоп твой Петрушка Волконский (князь и воевода. — В.И.) челом бьет», — информируя далее о том, что произошло. После возбуждения дела расследование могло идти по разным вариантам. Во-первых, известив Москву о возбуждении «Слова и дела», местное начальство могло просто ожидать «государева указа». Во-вторых, на месте могли проявить инициативу: арестовать оговоренных лиц, выявить свидетелей и начать «росспросы» под пыткой. Если же «слово и дело» обвиняло воеводу, то он был обязан сдать дела своему товарищу (заместителю. — В.И) и терпеливо ожидать конца следствия. Сразу заметим, что последний пункт выполнялся далеко не всегда.

В Москве, узнав об извете, также могли поступить по-разному: передать расследование воеводам других городов (если дело касалось местной власти), послать на место специальных следователей с широкими полномочиями, поручить новым воеводам, приказать доставить арестованного и других проходящих по делу непосредственно в столицу, велеть местным властям самим провести следствие с информированием московских приказных людей. Иногда к расследованию подключалась церковь. В частности, в Сибири она в XVII веке сохраняла определенные функции контроля за светской властью. Если дело начиналось по инициативе центральной власти, и дело шло о поимке важного преступника, то служилым людям давались подробнейшие указания о порядке производства ареста, проведении обыска и доставке задержанного в Москву. Например, во время подавления восстания С. Разина из Разрядного приказа (приказ, ведавший служилыми людьми, военным управлением, пограничной службой, назначением воевод. — В. И.) в ноябре 1671 года была вручена такая «памятка» стрелецкому сотнику И. Озерову и подьячему И. Костоусову. В ней, в частности, говорилось: «Ведомо Великому Государю царю и Великому князю Алексею Михайловичу учинилось, что… пришол в Холков монастырь [мужской монастырь в Яблоковском уезде, недалеко от города Корочи, на южной границе тогдашней Руси] с Дону из Черкаского городка [центр движения Разина. — В.И.] чорной поп [монах] Феодосий и в том монастыре ныне строителем». Далее сотнику и подьячему предлагалось «ехати с Москвы в Яблоков, не мешкая нигде…, а приехав, взять в Яблокове… к московским стрельцам, которые с ними посланы, в прибавку яблоковских стрельцов… и с теми людьми ехать в Холков монастырь, и в том монастыре взять того чорного попа Феодосия… А взяв того попа, сковать руки и ноги, и скована весть к Москве с великим береженьем… чтоб он з дороги не ушол и над собою какова дурна не учинил … От Яблокова до Москвы в городах у воевод и приказных людей имати (брать. — В.И.) от города до города провожатых служилых людей с ружьем к московским стрельцам в прибавку… А в дороге и на станах (стоянках. — В.И.) никого к тому старцу не припускать (не допускать. — В.И.) и говорить с ним не велеть». Тут же напоминалось о порядке производства обыска, чтобы не упустить ценных улик: «А в монастыре и в келье того чорного попа животы (имущество — В. И.), деньги и всякую рухлядь (вещи) и все что ни есть, переписать при нем, чорном попе…, а переписав…, привезть к Москве с собою ж». Указывалось и куда доставить арестованного: «В Москве доложить и все сдать в Разрядный приказ думному дьяку (думный дьяк — высокопоставленный начальник канцелярии одного из центральных органов управления до XVIII века. — В. И.) Семену Титову и Василию Семенову да Петру Ковелину».

Когда окончательное решение о месте расследования и о ведущих его было принято, начинались допросы. Как и во всех средневековых обществах, они велись с почти обязательным использованием пыток. Их применение в XVII веке имело достаточно четко расписанную регламентацию, которая постоянно уточнялась. Впервые пытка как метод расследования на Руси была зафиксирована официально в Судебнике Ивана III 1497 года. Пытка должна была проходить в особых помещениях в присутствии судей и «судных мужей», то есть принявших присягу понятых. Но на политические дела наличие понятых не распространялось. «Пыточные речи» записывал дьяк. Протокол допроса скреплялся подписями следователей. Порядок пыток и их количество вырабатывались постепенно. В 1626 году «тюремный сиделец» в Можайске Васька Ларионов крикнул «Слово и дело» на тюремного сторожа Ваську Ермолина. Заключенный обвинил служителя тюрьмы в «непотребных словах» о матери государя Михаила Федоровича Марфе Ивановне, которая якобы своему сыну «не велит на Хлоповой жениться». (Брак с Марией Ивановной Хлоповой предполагался в 1616 году. Но в окружении Михаила Федоровича ее обвинили в слабом здоровье, что, по понятиям того времени, для царицы было государственным преступлением. Боярская дума вынесла заключение: «Царева невеста к государевой радости не прочна [не пригодна]». Девушку сослали в Тобольск, затем в Верхотурье, а в 1621 году перевели в Нижний Новгород. В 1626 году у Михаила была уже вторая жена, Евдокия Лукьяновна Стрешнева. Но из дела видно, что о Хлоповой продолжали помнить. — В.И.). Из Москвы князю Петру Андреевичу Волконскому пришел приказ: «Про такие воровские дела сыскать… накрепко, …и пытать велеть без пощады, чтоб допытаться подлинно, по какому он умышлению… такие воровские непригожие слова говорил, от кого такие… слова слышал или собою (сам) затеял, для чего затеял». Предлагалось также провести очные ставки. Воевода доложил, что сторожа пытали четыре раза и клещами жгли, но «сторож Васька все одни речи сказал», отрицая свою вину. После этого еще большему количеству пыток подвергли доносчика. В ходе четвертой пытки «разжегши клещи жгли и у ног персты жгли». Поскольку он отказался от первоначальных показаний, признав свой донос клеветой, то его пытали и в пятый раз.

Впоследствии сложился обычай пытать не более трех раз с недельными промежутками между ними для восстановления сил обвиняемого. Показания, данные под пыткою, считались «несомнительными», если они подтверждались в ходе всех трех пыток. Если обвиняемый, оговорив кого-либо с двух пыток, отказывался от своих показаний на третьей пытке или идя на казнь, то такому «оговору» веры не было. Не было полной веры, если обвинение давалось лишь с третьей пытки или по пути на казнь, а также после длительного сидения в тюрьме. Полагалось не доверять и в том случае, если арестованный обвинял того, кто передал его судебной власти. Боярский приговор 1656 года предлагал «верить тем ворам, которые будут с трех пыток и с огня прежние свои распросы и пыточные лживить (отрицать. — В. И.)». Таким образом, обвиняемый мог надеяться на полное освобождение, если,