Читать книгу - "Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба"

«Я сказала, что стану учиться, только если сначала мне позволят играть на барабанах, и играла на них полгода», – рассказывала Иветт в том же интервью 1995 года. Отец заставлял ее заниматься по два часа каждый день[100]. «Он повторял: „Однажды ты скажешь мне за это спасибо“, хотя, конечно, и представить не мог, при каких обстоятельствах».

Одна из самых молодых участниц женского оркестра Освенцима Иветт Ассаэль выросла в музыкальной семье греческих евреев из Салоник. Послевоенное фото

Восьмого апреля 1941 года немецкая армия оккупировала Салоники. Вскоре Ассаэли потеряли дом вместе с фортепиано, которое нацисты реквизировали. Почти пятьдесят тысяч евреев, живших в Салониках, попали под «еврейские законы», ограничивавшие передвижение и работу, а еврейское кладбище XV века было осквернено и разрушено. В феврале 1943 года, в рамках нацистской программы уничтожения, всех евреев выселили в гетто. «Внезапно нам пришлось надеть желтые звезды и делить дом в гетто с другими людьми. Теперь мы жили в той части города, откуда отправлялись поезда», – вспоминала Иветт[101]. Таких гетто, или транзитных лагерей, было два – оба окружены колючей проволокой. Еврейские капиталы конфисковали, муниципальный архив погиб в пожаре, и, наконец, евреев Салоник отправили в долгий путь на восток, погрузив в вагоны для скота. Ассаэлей переселили в самое большое гетто, названное в честь еврейского филантропа барона де Гирша. Чтобы помочь евреям, оставшимся без крова в результате большого пожара 1917 года, он создал еврейский квартал в западной части Салоник. Очень кстати для нацистов гетто находилось прямо напротив центрального вокзала. В марте 1943-го началась депортация в Освенцим, в апреле депортировали Лили и Иветт. Людей погрузили в вагоны для скота по восемьдесят человек – мужчин, женщин, стариков, больных и детей. Дорога до Польши занимала неделю. Всё это время пленникам приходилось выживать, питаясь только тем, что они могли взять с собой, – в основном сушеным инжиром и изюмом. Вместо туалета в каждом вагоне было ведро, которое быстро переполнялось мочой и экскрементами. В другом ведре была вода, которая стремительно заканчивалась. Воздух поступал через единственное небольшое отверстие, затянутое проволочной сеткой.

Когда 28 апреля они наконец прибыли, сами не зная куда, была почти полночь. Ледяной воздух обжигал, вокруг лаяли собаки, слепили прожекторы. Пока их выволакивали из вагонов и отнимали багаж, отовсюду неслось гневное «Raus! Raus!» («Выходим! Выходим!»).

Иветт была в полном отчаянии еще и потому, что решила ехать не с родителями, а со старшей сестрой и тетей. Немцы ввели ее в заблуждение, и она решила, что ей выдался шанс попутешествовать и посмотреть мир, как она всегда и мечтала. «Я не хотела расставаться с мамой, – вспоминала она. – Я так сильно ее любила. Но я сказала ей, что мы еще встретимся тут. Она плакала… Мы думали, что едем в Германию работать. Я была так юна…»

По прибытии в Освенцим семью сразу же разделили: Иветт со старшей сестрой оказались в одной группе, а их уже пожилая тетя – в другой. «Я рванулась обратно, чтобы быть с тетей, – вспоминала Иветт. – Она была сестрой моей матери. Но моя сестра, увидев всё это, поняла, что происходит. Она схватила меня. А я всё рвалась к тете. Конечно, Лили осознавала, где мы оказались, и часто бывала очень строга. Она любила меня и спасла мне жизнь. Она была мне и матерью, и учителем, но временами я ее ненавидела»[102].

Два месяца спустя в Освенциме оказался и Мишель с родителями. На его глазах отца и мать тут же повели в газовую камеру. Мишель был знаком со многими музыкантами и благодаря этим связям вскоре попал в мужской оркестр.

Избежав уничтожения при первичном отборе, сестры Ассаэль прошли установленные для новоприбывших процедуры. Их отвели в лагерь, обрили, вытатуировали на руках личные номера и выдали мешковатые робы. Не выдержав последнего унижения, Иветт разрыдалась.

В 1995 году Иветт, как и многие другие выжившие, дала интервью фонду «Шоа». На сохранившейся записи ей шестьдесят девять. Сидя в своей гостиной в Плейнвью в Нью-Йорке, она с обескураживающей беспечностью закатывает рукав кардигана, чтобы показать интервьюеру татуировку на левой руке – номер 43293 с еврейским треугольником[103] над ним. В этот момент интервью внезапно прерывается: к Иветт пришел ученик по фортепиано. На вид ему примерно столько же, сколько было ей, когда она попала в Освенцим[104].

Проведя положенное время в карантинном блоке, Иветт получила распределение в рабочий отряд, где должна была по четыре раза на дню таскать кирпичи и валуны в лагерь и обратно. После одной смены она поняла, что еще несколько дней такой работы ее убьют. По прибытии в лагерь Иветт сообщила в регистрационной службе, что играет на фортепиано и аккордеоне. То, что подобные вещи могут иметь значение в таком месте, казалось ей безумием. Однако через несколько дней в барак зашла сотрудница лагеря и назвала два номера – ее и Лили. Иветт быстро сверилась с татуировкой на левой руке и поняла, что их вызвали на прослушивание к Чайковской.

«Она дала мне аккордеон и попросила сыграть мелодию – я справилась по памяти. Затем она передала его моей сестре. Лили не умела играть на аккордеоне, только на фортепиано, но вышла из положения и сыграла одной рукой, сказав Чайковской, что именно так и нужно. И ее тоже взяли»[105].

Даже оказавшись в оркестре, сестры с трудом справлялись с жуткими и безрадостными буднями Освенцима. Девушки привыкли к теплому климату Салоник и особенно страдали от пронизывающего холода. Кроме того, они чувствовали себя в изоляции, поскольку не понимали языка.

Мужа Лили, Сэма Хасида, убили в апреле вместе с ее родителями, сразу по прибытии в лагерь, и Лили, молодой вдове, пришлось заменить Иветт мать. Сестрам тяжело дались их новые роли. Иветт часто чувствовала и вела себя как ребенок: она капризничала и отказывалась есть лагерный суп, жалуясь, что по вкусу он напоминал клей, но в конце концов поняла, что другой еды не будет, разве что пара ломтиков хлеба вечером и изредка кусок ливерной колбасы.

В оркестре всё было как будто наоборот, по крайней мере первое время, Иветт пришлось учить Лили играть на левой клавиатуре аккордеона. Музыкально одаренная Лили быстро освоила этот навык. «Но играть классическую музыку на аккордеоне было не так-то просто, и сестра так и не