Читать книгу - "Женский оркестр Освенцима. История выживания - Энн Себба"

Эстер по-своему помнила, как попала в оркестр. Она рассказывала, как после холодного душа в «сауне» ее отвели в казарму, где ей предстояло делить жесткие двухъярусные нары без одеяла с восемью-десятью другими женщинами. Спустя четыре недели, когда Эстер уже понимала, что ее тело больше не выдержит тяжелой работы, в барак вошла Чайковская и спросила про «музыкальную заключенную». Она объяснила, что слышала, как одна из девушек регулярно поет, чтобы получить от старосты блока дополнительную порцию хлеба. Чайковская хотела видеть эту девушку в оркестре, который пыталась собрать.

«Она спросила, на каком инструменте я играю, и я ответила, что на фортепиано. Фортепиано у них не было, поэтому она сказала: „Если сможешь играть на аккордеоне, я тебя возьму“», – вспоминала Эстер в 1995 году в интервью для Музея Освенцима. Эстер согласилась, хотя никогда не держала аккордеон в руках. «Я подумала: „Разве я не научусь? Либо она меня возьмет, либо нет“»[96].

«Тогда она спросила, умею ли я играть популярную мелодию Du hast Glück bei den Frauen, bel ami („Тебе везет с женщинами, мой друг“)». Песня стала шлягером благодаря немецкому фильму 1939 года «Милый друг» по одноименному роману Ги де Мопассана о беспринципном карьеристе и дамском угоднике. «Я знала песенку наизусть, она была невероятно популярна, к тому же с правой клавиатурой у меня не было проблем – она похожа на фортепианную, – вспоминала Эстер. – С левой пришлось сложнее. Я справилась только благодаря музыкальному слуху».

Песня была любима эсэсовцами во всех лагерях, причем «эсмены» часто требовали исполнить ее, чтобы высмеять изнуренный вид большинства еврейских заключенных. Как ни дико, сразу в нескольких лагерях эта и другие подобные мелодии иногда звучали в качестве аккомпанемента для истязаний и казней. Тридцатого июля 1942 года, после неудачного побега из Маутхаузена, заключенного Ханса Бонаревица вели на эшафот под «Komm zurück» («Вернись!»), перевод песни «J’attendrai» Дино Оливьери, в исполнении лагерных музыкантов. Сохранилось также свидетельство заключенного Ханса Петера Соренсена о том, как в Нойенгамме небольшой духовой оркестр заставили играть у виселицы с телом казненного[97]. Несмотря на то что почти все женщины, которых вынуждали играть музыку в Биркенау, говорят об этом опыте как об одной из многих форм насилия, ни одна не помнит, чтобы ей приказывали играть на казнях. Как писал Шимон Лакс, «после войны говорили, что в немецких концентрационных лагерях повешение беглых заключенных сопровождалось музыкой. Что касается Биркенау, я вынужден категорически это опровергнуть»[98].

Несмотря на то что Чайковская взяла в оркестр Грюнбаум, Лёви и Вагенберг, Сильвия беспокоилась за старшую сестру Карлу, которая попала в Освенцим вместе с ней, но поначалу не хотела играть в женском ансамбле. До лагеря Сильвия и Карла не были особенно близки. Их родители развелись в 1930-х, когда отцу удалось эмигрировать в Палестину, а мать осталась в Германии. Ей было трудно одной заботиться о детях, особенно когда она заболела. В 1939 году мать отдала одиннадцатилетнюю Сильвию в еврейский интернат в Берлине, полагая, что там она будет в большей безопасности. Карлу, которой тогда было пятнадцать, отправили в сионистское поселение в Нойендорфе, чтобы она научилась работать на земле перед эмиграцией в Палестину. В 2003 году Сильвия вспоминала, как одиноко чувствовала себя в интернате. В Освенциме она ухватилась за музыку как за спасательный круг, который отчаянно хотела протянуть и Карле. Нежелание Карлы участвовать в прослушивании могло быть продиктовано непростыми отношениями с сестрой или страхом, что ее школьного уровня игры на скрипке окажется недостаточно. К счастью, подруга-словачка по имени Пипи убедила Карлу хотя бы попробовать. Прослушивание прошло успешно, и Карла стала четвертой еврейкой в оркестре после Сильвии, Эстер и Хильде. Эта небольшая группа немецких евреек схожей судьбы держалась вместе, хотя поначалу девушки даже не жили вместе в отдельном оркестровом блоке.

* * *

Через день после прибытия в Освенцим четырех немок – Хильде, Эстер и сестер Вагенберг – на перрон лагеря сошла семья греческих евреев. Их путешествие было куда более долгим и жутким. Тридцатитрехлетняя Лили Ассаэль незадолго до войны вышла замуж и играла на фортепиано в успешном ансамбле мужа, Самуэля Хасида. Немцы арестовали Лили и ее шестнадцатилетнюю сестру Иветт (при рождении Бониту) в их родных Салониках в феврале 1943 года. Девушки и их тетя оказались в группе из 2800 евреев, депортированных в транспорте № 13 – он вышел из Салоник рано утром 22 апреля и прибыл в Освенцим 28 апреля. Чудом было уже то, что они пережили дорогу.

Ассаэль были частью необычной еврейской общины, сформировавшейся в Испании еще до инквизиции и сохранившей сефардские обычаи, в том числе средневековый еврейско-испанский язык, или ладино. Когда-то семья жила в достатке, и дети выросли в красивом доме с видом на океан. Отец семейства, Давид Ассаэль владел успешным табачным магазином и небольшим обменным пунктом – прибыльное дело в многонациональных Салониках, где евреи веками мирно жили бок о бок с греками, турками и представителями других национальностей и религий.

Однако в 1938 году у Давида начались проблемы в бизнесе, и семье пришлось непросто. Родители настояли, чтобы Лили, Иветт и их старший брат Михаэль, который впоследствии тоже оказался в Освенциме, выучились играть на фортепиано. Михаэлю, или Мишелю, как звали его домашние, тогда было двадцать. Чтобы помочь прокормить семью, он играл на фортепиано в варьете. Лили стала известной в Салониках преподавательницей музыки и играла в ансамбле Сэма Хасида.

«Мой отец был очень религиозен, – вспоминала Иветт в 1995 году. – Он каждый день ходил в синагогу, а по субботам брал меня с собой. Но еврейство не определяло нашу семью. Дома мы говорили по-испански, хотя немного знали и греческий, я ходила во французскую школу, Alliance Israélite Universelle (AIU), а потом в американскую школу, пока нацисты не закрыли все школы для евреев».

Однако выжить, попав с сестрой в Освенцим, Иветт смогла благодаря музыке. В первые дни войны, несмотря на безденежье, их мать Дудун купила фортепиано, хотя сама не играла. Сначала играть на нем Иветт учила Лили. «Когда я ошибалась, она била меня по костяшкам, – вспоминала Иветт. – Потом меня пробовал учить брат. Я рыдала»[99].

В конце концов Лили и Мишель оставили попытки обучить младшую сестру игре на фортепиано, заключив, что ей недостает таланта. В детстве Иветт была особенно привязана к матери, которая два года учила ее играть на аккордеоне и пыталась убедить освоить контрабас. Дудун даже купила контрабас, но Иветт была