Читать книгу - "Перед расплатой - Олег Константинович Селянкин"

class="p1">Долбоносов поспешно встал и сказал, преданно глядя в глаза Свитальского:　

— Что прикажете, пан начальник?　

— Тут дело такого сорта, что приказывать никак нельзя, тут твое добровольное согласие надо.　

— Вы приказывайте, а мы согласные. Как моего согласия может не быть, если вы того желаете?　

В ответ Свитальский приложил палец к губам, предупреждая об особой осторожности, потом бесшумно, на носках, подкрался к двери камеры и рывком распахнул ее. Только убедившись, что никто не подслушивает, он вернулся к Долбоносову, почти насильно усадил его опять на стул и зашептал:　

— Чтобы твоих и моих смертельных врагов, которые еще вчера тебя убить замышляли, чтобы их быстро и наверняка уничтожить, нам с тобой заодно действовать надо. Как пальцы одной руки, мы с тобой теперь действовать должны! — И он сжал пальцы в кулак. И вдруг отшатнулся от Долбоносова, спросил, пытливо заглядывая в его глаза: — Не отступишь, не погубишь себя и меня?　

Долбоносов хотел что-то сказать, но Свитальский зашептал еще более жарко и убежденно:　

— Верю тебе, Михайло, как самому себе верю, потому и говорю с тобой откровенно… Понимаешь, надо уличить тех подлецов в измене. Никифора Мышкина и еще двух… Но трудно, ох как трудно это! — вздохнул Свитальский.　

Лицо Долбоносова стало злым, щека его задергалась, и сказал он только одно слово:　

— Выслежу!　

— Уже выслежены, а вот прямых улик пока нет, — развел руками Свитальский. И продолжил так, словно только сейчас это пришло ему в голову: — Слушай… Вот если бы мне или кому другому ты показания дал, что и тебя они вовлекли в черное дело измены! Так бы этих субчиков ущучили, так бы ущучили!　

На лице Долбоносова сначала была только прежняя злость, потом оно дрогнуло, на нем явно обозначилась растерянность. Но промямлил он лишь после значительной паузы, показавшейся Свитальскому бесконечной:　

— Заявлю, а меня же и пытать станут…　

— Да кто тебя пытать станет? Я лично тебя допрашивать буду! Лично!.. А если кто из посторонних на допрос и заглянет, ты повторишь то, что мне скажешь, и все дела… Подумай сам, кто же тебя пальцем тронуть посмеет, если ты сам с повинной придешь? Чтоб мне провалиться на этом месте, если хоть в малом вру! — И Свитальский истово перекрестился. — Тут опасность в другом кроется: выдержишь ли ты свою линию до конца?　

— Я упрямый страсть, — самодовольно заверил Долбоносов.　

— Что верно, то верно, — поддакнул Свитальский. — Тогда мы так договоримся… А не струсишь, не попятишься? Целуй крест!　

Только теперь Долбоносов вдруг и окончательно поверил в то, что сам пан Свитальский действительно нуждается в его помощи. Только поверил — сразу полезло его нутро, сразу осмелев, он немедленно приступил к торговле:　

— Погоди с целованием-то… Ежели договариваться, то до конца… На мою-то долю что перепадет? Когда это дело уладим?　

Именно этого, последнего, вопроса больше всего боялся Свитальский, давно приготовил на него ответ, и все равно начал не вполне уверенно:　

— Понимаешь… Тебя с ними тоже судить будем. Для отвода глаз, может быть, и приговор вынесем…　

— Мне все едино к чему присудите, если все это понарошку будет, — хитро стрельнул в него глазами Долбоносов. — Ты прямо скажи, какую пользу для себя я потом, после суда, иметь буду?　

— К медали представлю, — ляпнул Свитальский первое, что пришло в голову.　

— Медаль, она для красоты. А мне и для жизни надобно.　

— Тогда… Тогда корову дам!　

— Стельную?　

— Какая понравится, ту и выберешь, — щедро пообещал Свитальский.　

— Побожись.　

— Истинный Христос! — заверил Свитальский, крестясь на угол, забрызганный кровью.　

И только после этого Долбоносов достал свой нательный крест, прижался к нему разбитыми губами, потом не спросил, а потребовал:　

— Учи, что говорить надобно…　

А уже следующей ночью фон Зигель записал в своем дневнике: «Сегодня повесили одного полицейского. Очень странный тип человека: хотя дело до физических мер воздействия и не дошло, он, похоже, откровенно сознался во всем, выдал своих сообщников и без малейших признаков страха подошел под петлю».　

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

В ту весну 1942 года фашистское командование еще бредило победой. И уже 5 апреля Гитлер подписал директиву, в которой было сказано: «Все имеющиеся в распоряжении силы должны быть сосредоточены для проведения главной операции на южном участке с целью уничтожения противника западнее Дона, чтобы затем захватить нефтеносные районы на Кавказе…»

Командование Советской Армии тогда, весной 1942 года, не знало об этой директиве. Оно, исходя из тех данных, какими располагало, решило, что наиболее вероятное направление летнего удара фашистских полчищ — Москва; и сил у вражеской группировки «Центр» было предостаточно, и линия фронта здесь оказалась чрезвычайно изломанной, так что без особого труда можно было найти много мест для фланговых ударов как советских, так и фашистских войск. Поэтому и приняло все меры для того, чтобы провалилась эта вражеская затея.　

Планы эти разрабатывались, разумеется, в условиях строжайшей секретности, поэтому о них ничего не знали ни те, кому в скором времени предстояло стать их исполнителями, ни миллионы мирных жителей по обе стороны фронта. Но все без исключения — и военные, и мирные жители — все понимали, что сегодняшнее относительное затишье — временное.　

А фон Зигель даже ненавидел эту весну. За то ненавидел, что она дороги превратила в непреодолимое для машин месиво. А ведь ему нужно было держать в повиновении район, который по размерам своим не уступал иному европейскому государству! Но, позволительно спросить, а как это можно осуществить, если самой природой тебе сейчас только и дозволено сидеть в Степанково и с ненавистью и опаской поглядывать на зеленеющие леса и разлившиеся речки и болота?　

К сожалению, местным бездорожье не помеха: теперь не только ночью, но и солнечным днем кто-то осмеливается рвать линии связи, подпиливать сваи мосточков и вообще всячески пакостить вермахту. Выходит, прав был он, фон Зигель, когда в каждом советском, даже в том, который кланялся вроде бы и почтительно, чувствовал потенциального врага Великой Германии!　

Самое же обидное — начальство упорно отказывается правильно оценить ту обстановку, которая сложилась здесь. Оно, как и осенью прошлого года, требует и безжалостного покорения всего местного населения, и полного ограбления его.　

Да, он, фон Зигель, прекрасно понимает, что победитель всегда наживается за счет побежденного. И полностью согласен с пояснением к плану «Барбаросса», с тем самым пояснением, в котором говорится: «Весь вермахт на третий год войны будет снабжаться продовольствием за счет России. При этом, несомненно, погибнут от