Читать книгу - "Восставшие из ада - Питер Эткинс"

Если моряк знает одну вещь, это ветер. Если знает еще одну, это безнадежное дело, когда не стоит тянуться за тем, что уже ушло. Я видел, как людей смывало за борт, как уходили возлюбленные. Искусство в том, чтобы пережить их, а не гнаться.

Я не сделал ни единого добровольного шага к окну.

Северное море, ураган в заливе или рев в сороковых широтах - твой первый мощный ветер выдует из тебя всю гордость, весь стыд. Я пополз с кровати к двери, полз голый на животе, лишь схватив пояс с деньгами с тумбочки, мимоходом. Я вцепился руками в толстый, тяжелый ковер и тащил себя вперед, не пытаясь встать, даже у двери. Я дотянулся с пола до ручки, открыл ее и проскользнул наружу, позволив двери захлопнуться за мной, и почувствовал, как уши заложило от перепада давления.

Осторожно поднялся в полное отсутствие ветра, в неподвижный воздух гостиничного коридора и слабый далекий гул голосов, кто-то устраивал вечеринку в номере, в полной безопасности за своими стеклянными стенами; и прошел лишь половину пути к лифту, когда появилась сотрудница, спокойная и совершенно не удивленная. Возможно, она видела меня на камерах и пришла перехватить; возможно, находить голых мужчин, бродящих вне своих номеров, было рутиной в бурю или в любое другое время.

Она завела меня в бельевой шкаф, нашла мне халат, пока я рассказывал о пропавшем окне, об унесенном друге. Ее шок был быстрым и профессиональным, безличным, эффективным; мой же взбирался по мне, как обезьяна по снастям, я чувствовал дрожь в пальцах, знал, что это, но ничего не мог поделать.

Потом пришли полиция, врач отеля, большой виски и маленькая таблетка, другая кровать в комнате без окна. Я пытался сказать, говорил - кажется, снова и снова, - что привык к такому, видел, как люди умирают так же; но для отеля это было ужасно, и они были полны решимости, чтобы это было ужасно и для меня.

Таблетка дала мне более глубокий, возможно, лучший сон, чем я мог бы достичь сам; мое тело не любит спать в бурю. Я проснулся в тишине и разрухе, что следует за сушей, и жаждал быть в море, где весь ущерб смывается или остается позади. Когда я позвонил попросить еду, вместо этого явился менеджер, все еще в ужасе от утренних новостей. Окно пропало, жизнь потеряна - друг гостя, тонко и деликатно отличимый от самого гостя, - такое могло быть обычным в тайфуне, почти заурядным в других заведениях, но здесь не случалось, не должно было случиться. Не могло быть возможным. Стекло было гарантировано, обещано выдержать самый сильный ветер. Дефект, должно быть, был в том одном листе, тройном листе, или, возможно, незаметный изгиб в раме, повреждение от последнего землетрясения, хотя весь отель обещали сделать сейсмоустойчивым. Будет расследование, конечно. А пока, конечно, я гость руководства, сколько пожелаю остаться; и если у моего, э-э, друга есть семья поблизости, отель сделает все в своих силах, чтобы облегчить их переход через этот трудный период...

Была ли у Шена семья? Я не мог сказать; мне было трудно заботиться об этом. Джонни, возможно, знал бы. Я направил его к Джонни.

Полицию тоже я отправил к Джонни с их вопросами и моими извинениями. Неблагородно навлекать внимание закона на прибрежного торговца, у которого могут отсутствовать импортные лицензии и счета, чьи контакты предпочли бы анонимность; но я не мог быть благороден в тот день. Я ответил на те вопросы, что мог, их было немного, и на большинство - "Лучше спросите Джонни".

Я задал один вопрос сам: что с яхтой, которую я оставил в марине, пережила ли она бурю и приливную волну? Тамошнее руководство утверждало, что их крытые причалы в изолированном доке устойчивы к тайфунам, но ведь и здесь тоже...

Они обещали сообщить мне, как только это будет возможно. Они намекнули, что у них есть более срочные дела - поиск тел, в том числе Шена, - и как я могу спрашивать о лодке?

Я не сказал этого, но сомневался, что тело Шена когда-либо найдут.

Я вообще мало что говорил. Я мягко позволил им предположить, что все еще нахожусь во власти шока или транквилизаторов, и того, и другого; сказал, что хочу вернуться в свою комнату, и они уступили. Предложили сопровождение, от которого я отказался.

По веской причине: я дал им понять, что имею в виду новую комнату, без окон, безопасную.

У меня все еще был ключ-карта от первоначального номера в поясе с деньгами, и они не подумали перекодировать дверь; зачем бы мне возвращаться туда, зачем бы я захотел?

В коридоре не было охраны по той же причине. Полиция была, видела, взяла какие-то улики, какие-то фотографии, что им были нужны; зачем бы им возвращаться? Или ставить охрану? Это ведь не место преступления. Официальные лица закончили с этим местом. Малая трагедия, в конце концов, в городе, захваченном ими...

Я вошел и обнаружил, что пропавшее окно заменили заглушками, забили досками. В остальном комната осталась почти нетронутой, кроме следов бури. Полиция, конечно, хотела сохранить ее для беглого осмотра; руководство не видело спешки теперь, когда у них были живые гости, о которых нужно заботиться.

Мои вещи: кто-то мог бы прийти за ними, но этого не сделали. Пока нет. Они еще могли явиться, конечно, в любой момент. Мне было не слишком важно. Если бы меня застали здесь, поймали бы лишь обеспокоенного гостя среди его собственных вещей.

Среди того, что осталось от его вещей. Все, что лежало свободно в комнате, исчезло, унесено слишком сильным ветром, тайфуном, и его водой. Но я моряк, давно приучен к аккуратности и готовности к буре; я, конечно, распаковался и разложил большинство вещей.

Тумбочка пропала, вместе с ящиками. С моими часами, телефоном, кошельком и лекарствами. Не беда.

Шкаф остался, встроенный. Раздвижные двери сорвало с направляющих, но они только сильнее заклинились; потребовались океанские мускулы и опыт, чтобы их сдвинуть. За ними все, что могло промокнуть, было насквозь сырым: моя лучшая одежда, но ее было немного. Все мое практичное снаряжение по необходимости, по определению водонепроницаемо. Как и моя сумка, и полезные вещи в ней; и...

И я пришел сюда не за этим. Конечно. Я лишь оттягивал момент.

Рядом с забитым окном стоял ящик с компасом, не совсем там, где оставил его Шен: отставленный в сторону, полагаю, людьми, что пришли заделать эту ужасающую брешь.

Я думал, Шен