Читать книгу - "Восставшие из ада - Питер Эткинс"

номером люкс благодаря тому, как она огибала угол отеля, давая мне две стеклянные стены и два разных пространства - одно с кроватью и ванной, другое с диваном, телевизором, столом. Наверняка предназначено для деловых людей, но дела мои были закончены: я мог использовать его просто для наблюдения за тайфуном, пока буря не пройдет, и я снова не выйду в море.

Я поставил компас на стол, все еще в его ящике. Он мог подождать, как и тайфун. Сначала я хотел выспаться в широкой, глубокой кровати, которая не качала меня, прежде чем проснуться под вой ветра и шум бури.

Перед этим - душ, горячий и обильный. Я собирался заказать еду вниз, сидеть у высоких окон и смотреть на огни города и тьму моря, пока не буду полностью готов ко сну; но я еще вытирал волосы, когда раздался стук в дверь и голос крикнул:

- Обслуживание номеров!

Я накинул халат и открыл дверь, хотя еще ничего не заказывал. Я такой. К тому же я знал, где нахожусь.

В коридоре стоял парень, молодой человек, с тиффин-боксом в руках - стопкой блестящих от пара стальных контейнеров.

- Привет, - сказал он. - Меня зовут Шен.

Я приподнял бровь и задал очевидный вопрос:

- Джонни тебя прислал?

- Конечно. - Легкий поворот узких бедер, и он проскользнул мимо меня, словно смазанный маслом. Поставил свою ношу на стол, обнаружил, что место занято компасом в ящике; поджал губы, выдвинул кофейный столик и разложил подставки, чтобы защитить его блестящую поверхность, прежде чем снять контейнеры с ручки. Крышки были помечены нацарапанными иероглифами; снятые и перевернутые, они становились мисками. Палочки для еды прилагались. Пока он раскладывал мой ужин, Шен бросал взгляды от меня к мини-бару и обратно, так выразительно, что я почти извинялся, отправляясь за пивом.

Щедрость Джонни не знала границ, как только дела были улажены. Щедрость до нескольких промахов, и некоторые из них были моими. Шен был гостеприимством, не более: подарок, та соревновательная щедрость, что, кажется, определяет отношения на Востоке.

Для Джонни Шен был проявлением гостеприимства. А еще посланием: "Оставайся где хочешь, я всегда найду тебя, всегда побеспокою подарками".

Для меня Шен был явно проблемой: той, что я с радостью приветствую, обнимаю. Человек должен искать свою печаль там, где может, хвататься за нее, когда случай представится.

Он был одним из тех стройных, невысоких китайцев, что кажутся почти слишком юными, хотя это не так; почти слишком красивыми, но и это не совсем верно. Ему можно было дать семнадцать, так что, вероятно, ему было двадцать пять. Он выглядел гладким, как девушка, словно едва побрился; возможно, так и было.

Его улыбка была такой же серьезной, самообладание таким же, как его руки - ловкими и быстрыми среди блюд: глянцевый блеск устричных омлетов, мощный аромат аниса от курицы с базиликом. И рис, конечно, и длинные стручки фасоли в кунжутном соусе, и тысячелетние яйца с их серыми желтками и прозрачным черным белком, которые могли быть там только чтобы напугать иностранца. Но он никогда не был бы так груб или неосведомлен, а я не испугался бы. Так что они были там для моего удовольствия, как и все остальное.

Как и он сам, конечно. Хорошо одетый, хорошо подготовленный, вполне готовый.

Он поел немного - половину яйца, немного фасоли, рис - чтобы составить мне компанию, и отпил пива по той же причине. Скорее всего, он был из тех, у кого сложные отношения с алкоголем, но ничего в его жизни не было бы сложным; если он не мог пить с комфортом, он бы вообще не пил, разве что так, из вежливости.

Его палочки заботились обо мне больше, чем о нем самом: они выискивали лучшие куски курицы, случайную устрицу, ломтик тофу - и аккуратно перекладывали их в мою миску, словно уговаривая. Чтобы не обидеть его, я ел больше, чем намеревался, хотя никогда - никогда! - не доедал все до конца. Оставить тарелку пустой было бы смертельным оскорблением - сначала ему, а потом и Джонни.

Задавать вопросы невежливо, так что он их не задавал. Мы говорили легко, незначительно, о море и городе, ничего личного. Время шло, еда исчезала, небо темнело, ветер набирал силу. Я взял еще одно пиво для себя, но не для него, он не хотел. Пока я еще доедал, он пересек комнату в поисках музыки; и наткнулся на компас. Открыл крышку, посмотрел, любопытно коснулся, взглянул на меня, лицо его оживилось вопросами.

Был один вопрос, который я мог законно ему задать, привилегия, которую я мог положить к его ногам:

- Можешь прочитать иероглифы?

- Конечно. - Его внезапная улыбка без слов выдала восторг: он был рад это сделать, рад, что я вообще спросил.

Он протянул руку, и я подошел к нему.

Его хватка была мягкой, манящей; голос таким же. Вместе они полностью завладели мной.

- Здесь, на юге, это иероглиф печали, скорби.

О, моя пророческая душа - про себя я называл его своей печалью. Я мог бы поцеловать его сейчас. Я поцеловал его сейчас. Он пах чаем и дымом, и в этом не было ничего неожиданного.

- На западе - удовольствие. На востоке - боль или крайность. А на севере, - куда указывала игла, потому что я так поставил ящик: прямо к окну, через залив, на юго-запад, прямо к надвигающемуся тайфуну, - это иероглиф, которого я не знаю. Не думаю, что это настоящий иероглиф, - хотя, как известно, чтобы выучить их все, нужна целая жизнь. - Видишь, в нем радикалы от печали, удовольствия и боли: это конструкция, сочетание всех трех. Не думаю, что такое слово существует.

Он сказал это не как признание в неспособности читать и не со стыдом за нарушенное обещание - скорее, в его голосе звучало возбуждение, будто сама эта странность была своего рода достижением.

Мы еще немного поговорили об этом, полистали онлайн-словарь мандаринского, пока не пропала связь, разобрали компас, надеясь найти что-нибудь на обратной стороне карточки. Ничего не оказалось. Я с поразительной грацией не сумел объяснить, как он ко мне попал; он с не меньшей грацией не стал спрашивать. Кажется, мы оба были вполне довольны собой.

Наконец я взял его руку в свою и отвел от стола, от ящика; отвлек его рассеянный взгляд от окна, от линии, куда указывала игла, от тьмы надвигающейся бури; повел его за стеклянный угол к кровати.

Тут он меня удивил. Он стоял совершенно неподвижно, позволяя мне раздеть его. Не от