Читать книгу - "Восставшие из ада - Питер Эткинс"

застенчивости - никогда. И не от стыда, хотя кто-то другой, увидев, что скрывалось под свежей черной рубашкой и джинсами, мог бы подумать иначе.

Шен стоял в приглушенном свете единственной лампы на тумбочке, и этот мягкий свет только сильнее подчеркивал его шрамы - как угол солнечного света отчетливо выделяет лунные кратеры на полумесяце, яснее, чем в полнолуние.

Гладкое, гибкое тело, которое я ожидал ощутить, было... изуродовано, испещрено регулярным узором глубоких шрамов, шахматной доской по рукам, груди, бедрам и икрам, везде, куда он мог дотянуться и увидеть. Если эти шрамы не были нанесены им самим, то уж точно с его согласия. Это могло быть знаком перехода, ритуальным достижением, будь он из другого народа. Но нет. Я думал, он сделал это сам.

Вот иероглифы удовольствия, боли и печали. Вот еще один иероглиф, корни всех трех переплетены.

Мне показалось, что этот компас должен указывать прямо на него; он, кажется, охватывал его целиком. Потому его глаза и блестели над ним, потому он, казалось, стремился к нему или вздыхал от удовлетворения; он говорил с ним, пел ему, куда громче, чем мне. Я был заинтригован этой вещью; Шен, как мне показалось, жаждал ее.

Даже сейчас его глаза тянулись в ту сторону, даже пока он стоял, выставив свое тело, свои тайны на обозрение моим глазам, пальцам, вопросам...

Задавать вопросы невежливо. Я повел его в постель, и неважно, к какому странному искусству его тянуло желание; со мной он найдет более чистые, простые удовольствия. По крайней мере, я надеялся, что они ему понравятся. Мне он точно доставил радость.

Одно преимущество быть так высоко над городом: ты можешь чувствовать себя оторванным, но не обязан закрывать шторы.

Одна особенность той ночи, такой ночи: ни один из нас не торопился. Не было спешки заснуть, проснуться, заняться любовью или уйти. Мое время было моим, как и его; комната оплачена, как и он.

В темноте мы иногда просто лежали в постели, лениво болтая, лениво играя и прислушиваясь к спешке бури. Было физическое ощущение стремительности, нарастающей плотности и срочности воздуха, даже до того, как хлынул дождь и сверкнула молния.

Дым, огонь и тишина здесь, в стакане у моей кровати, в "Лагавулине", что я потягивал; дым, огонь и шум там, за окнами, в буре, словно морское сражение. Божий военный корабль - тайфун.

Возможно, я сказал это вслух.

Это и другие глупости. Ночь была долгой и короткой на сон; он был удивительно восхитителен, даже помимо его неназываемых отметин, а буря внесла неожиданную сосредоточенность в комнату и момент. Каждый из моментов, словно каждый укол иглы татуировки или, полагаю, каждый разрез бритвы имел равное значение.

- Прости, я тебя не ушиб? - сказал я.

- Не извиняйся, - ответил он.

- Тогда перевернись, - сказал я.

Рассвет, должно быть, наступил где-то выше облаков, солнечный свет застрял в гребнях водоворота, втянутый в воронку ока. Даже внизу становилось светлее.

Шен встал с кровати, пошел в ванную; сказал, что немного удивлен, что у нас все еще есть электричество. Половина города погрузилась во тьму, район за районом, пока буря гасила огни.

Потом он встал голый у стеклянной стены, глядя на тайфун, который все еще гремел и мчался, юная преходящая плоть и древняя вечная погода разделены лишь твердостью намерения, стеклом как утверждением: "Я здесь, а ты там, и вот пропасть между нами".

Молния высвечивала узоры его шрамов, резкие и жестокие.

Потом мне показалось, что я вижу еще одну фигуру, стоящую за стеклом.

В воздухе, на плотности ветра, в двадцати трех этажах над городскими улицами.

Она тоже была обнажена, эта теневая форма; и конечно, это было лишь отражение, окно стало зеркалом, так что Шен смотрел на себя, и я тоже.

Только буря, должно быть, исказила отражение, потому что фигура, которую оно держало, не была такой прямой, как Шен, и не такой чистой, казалась какой-то скрученной, и шрамы ее были иначе устроены; мне показалось, что они вырезали диагональный крест на ее груди, от плеча к бедру в обе стороны, словно она могла развернуться, как оригами. А потом она шевельнулась; подняла руку к стеклу, будто стояла по ту сторону дверного проема, в каком-то тихом и ошеломляющем месте, с намеками на лабиринт позади, где человеку мог бы понадобиться другой компас, чтобы ориентироваться...

И тогда я включил свет, одним переключателем у кровати осветив всю комнату. Я хотел ясно увидеть, как все это неправильно, какой это вздор, никакой фигуры там не было, как только свет упал на нее.

И вот фигура в полном свете, и Шен, глядящий на нее, поднял свою руку в ироничном подражании отражению, и я увидел, что компас стоит у него между ног, вместе с ящиком.

А потом окно взорвалось.

Вылетело.

Исчезло.

Пропало, все стекло в мгновенном осколочном грохоте, весь шум. Словно взрыв без ветра или ветер без направления.

Стекло исчезло, разделение между одним состоянием и другим пропало, и Шен тоже исчез. Просто - исчез. Он стоял в шаге от окна, когда оно разлетелось, и теперь то место было пустым.

Я не смотрел, не по-настоящему. Я вздрагивал, ожидая летящих осколков, которые так и не долетели до меня. И все же у меня были два противоречивых впечатления: одно - что его вырвали, что фигура снаружи протянула руку и забрала его; другое - что он сам потянулся. Шагнул вперед. Ушел добровольно.

Оба были чушью, конечно. Не было никакой фигуры, неподвижной в тайфуне, в двухстах футах над городом. Не было такого ада, чтобы мельком увидеть его в буре и достичь в крайнем случае. Только искаженное отражение и обыденная трагедия: окно, взорвавшееся под давлением, и молодой человек, унесенный ужасным ветром к ужасной смерти.

Тот же ветер теперь был в комнате со мной, что-то живое, ужасающее. Он сорвал одеяло с кровати и утащил его в небо; забрал ближайшую мебель, телевизор на подставке, и неважно, какой он был тяжелый, тот тоже поднялся, прежде чем я увидел, как он упал. Напольная лампа была схвачена и брошена, швырнута через комнату, разбив зеркало в другой стене.

На миг, возможно, мое тело хотело броситься к тому пропавшему окну в отчаянном порыве за исчезнувшим Шеном. Я знаю, мой голос рванулся за ним, знаю, моя рука взлетела в эхо, инстинкт победил разум. И встретила стену ветра, ощутила его на пальцах, и... ну